Нашим главным развлечением служила погода. Несколько дней подряд шквальный ветер сопровождался вспышками молний. «Ориент» качало с такой силой, что перепуганные животные орали как резаные, и все, что было не заперто, превратилось в жидкие отбросы. Потом наступило временное затишье, а через день навалилась такая жара и духота, что в корабельных швах запузырилась смола. Ветер был неустойчивым, а от воды несло гнилью. От этого путешествия у меня в памяти остались скука, тошнота и мрачные предчувствия.
* * *
В ходе нашего южного плавания Бонапарт частенько приглашал ученых после ужина в свою большую каюту для интеллектуальных разговоров. Ученые сочли эти сумбурные дискуссии приятным развлечением, а офицеры во время них с удовольствием подремывали. Вообразив себя ученым, Наполеон, используя политические связи, добился своего избрания в Государственный институт и любил повторять, что если бы он не стал солдатом, то выбрал бы для себя научное поприще. Величайшее бессмертие, утверждал он, достигается благодаря умножению человеческих знаний, а не военных побед. Никто не верил в его искренность, но было приятно услышать столь лестное мнение.
Итак, мы встретились в салоне с низким балочным потолком, по бокам которого темнели жерла пушек, замерших на своих лафетах, словно ожидающие охоты гончие. Затянутый брезентом пол напоминал черно-белую шахматную доску, как в ложе масонов, перенявших этот древний узор от расчерченных на клетки театральных сцен архитекторов времен Дионисия. Наверное, занимавшийся отделкой корабля декоратор также числился в нашем братстве. Или мы, масоны, предпочитали присваивать себе любые обычные знаки или узоры? С древнейших времен, насколько мне известно, нашими символами являлись звезды, луна, солнце, весы и геометрические фигуры, включая пирамиды. Но заимствование могло идти двумя путями: я подозревал, что выбор трудолюбивых пчел, появившихся впоследствии на эмблеме Наполеона, был обусловлен масонским символом улья, о котором ему вполне могли рассказывать братья.
Именно здесь я осознал, в какое ученое сообщество затесался, и ни в коей мере не стал бы упрекать это великолепное собрание за то, что оно с сомнением отнеслось к моему членству в своих рядах. Мистические секреты? Бертолле сообщил этому собранию, что я столкнулся с неким древним артефактом, значение которого рассчитывал разгадать в Египте. Бонапарт заявил, что у меня имеются определенные версии по поводу овладения египтянами электрическими силами. А сам я туманно сказал, что надеюсь найти оригинальный подход к изучению пирамид.
Научные вклады моих коллег являлись более весомыми. О Бертолле я уже рассказывал. С точки зрения авторитета с ним мог сравниться разве что Гаспар Монж, знаменитый математик, который в свои пятьдесят два года был старейшиной нашей комиссии. Благодаря его густым кустистым бровям, затенявшим большие припухшие глаза, он походил на мудрого старого пса. Основоположник начертательной геометрии, он отдал свой блестящий математический ум на службу правительству, когда революция попросила его спасти французскую артиллерийскую промышленность. По его приказу церковные колокола немедленно отправили в переплавку для производства артиллерийских орудий, а сам он тем временем написал трактат «Искусство производства пушек». В любое дело Монж привносил свои аналитические способности, будь то создание метрической системы или совет Бонапарту украсть из Италии «Мону Лизу». Возможно, осознав, что мой ум не настолько натренирован, как его, он принял меня, словно сбившегося с пути племянника.
— Силано! — воскликнул Монж, когда я поведал ему о том, почему попал в эту экспедицию. — Я недавно столкнулся с ним во Флоренции. Он как раз направлялся в Ватиканскую библиотеку и талдычил что-то о посещении Стамбула, а также Иерусалима, если ему удастся договориться с турками. |