Я сказал «по-настоящему важный вопрос», но на самом деле все это было совершенно не важно. То есть сама тема, безусловно, важная, но мы не могли сказать ничего существенного. И мы оба были правы — и готовы признать, что оба правы. Будь с нами отец Худек, он наверняка высказал бы еще какое-нибудь мнение по данному вопросу, уж не знаю, какое именно. Сказал бы, например, что предназначение священника состоит в сборе средств для строительства новых школ, или в приобщении верующих святым тайнам, или в любой из дюжины других обязанностей.

Сейчас, когда я получил время хорошенько поразмыслить над нашим разговором, я уверен в одном: что́ ты считаешь самым важным в предназначении священника, зависит от его местонахождения. Мой священник — на необитаемом острове, не в приходе. А приходский священник отца Фила — не на необитаемом острове. Отец Луи находится еще где-то и так далее.

Я начал писать об этом с целью рассказать, чем закончилось дело. Отец Фил говорил вещи, которые следовало бы говорить мне, и испытывал чувства, которые следовало бы испытывать мне. Мы оба играли не свои роли (как выразился бы актер). Но жизнь — не телесериал, и наш разговор стал полезным напоминанием об этом.

На обратном пути к приходскому дому отец Фил остановился и указал на церковный шпиль, возносящий к чистому голубому небу сверкающий золотой крест:

— Гляньте, Крис, — правда, вдохновляющее зрелище? Всякий раз, когда я вижу его, мне хочется громко восславить Господа.

Я не испытывал подобных чувств, хотя знал, что должен бы испытывать. И все же слова отца Фила пробудили во мне смутные воспоминания: однажды в прошлом что-то возбуждало во мне подобные чувства. Мне потребовался не один час, чтобы вспомнить, что именно. В конце концов я осознал: слова отца Фила произвели на меня столь сильное впечатление, поскольку я сейчас подошел к описанному ниже эпизоду своей частной и, вероятно, бесполезной хроники — правдивой истории своей жизни, которую я рассказываю сам себе каждый вечер, когда почти все ребята расходятся по домам после занятий в Молодежном центре и мы собираемся закрываться. Тогда это значило для меня очень много и по-прежнему значит. Однако словами этого не выразить, и я прекрасно понимаю, что никакие мои слова не заставят никого — даже человека в черном, пишущего сии строки, — испытать чувства, которые владели мной тогда.

Когда мы с Новией поднялись на борт «Кастильо бланко», мы не бросились сразу же на поиски тайного укрытия женщины или спрятанного там золота. В первую очередь меня интересовал сам корабль — легко ли Бутон управляется с ним, и легок ли он в управлении.

Бутон очень хвалил галеру, но не команду, которую дал ему Ромбо.

— Вы без оружия, — заметил я.

— Мои пистоли в каюте, капитан. Я решил, что пистоль мне не нужен.

— Вы правы. Вам нужны два. Два по меньшей мере. Ступайте в каюту и возьмите пистоли. Три было бы лучше.

Когда он удалился, Новия сказала: «Мои пистоли при мне, Крисофоро», — а я выразил надежду, что ей не придется ими воспользоваться.

— Перво-наперво мы объясним людям положение дел, — сказал я Бутону, когда он возвратился с оружием. — Если мы растолкуем все доходчиво, нам не придется опасаться, что они набросятся на нас всем скопом. Если вы увидите, что кто-нибудь удирает, тресните его плашмя саблей по заднице. Если кто-нибудь ударит вас или вытащит нож — или хотя бы попытается, — убейте его. Я буду рядом с вами, и, надеюсь, вы будете рядом со мной. Мы быстро убиваем парня, швыряем за борт — и возвращаемся к нашим баранам. Все ясно? Мы не даем людям времени обсудить произошедшее.

Бутон собрал всю вахту на юте и выстроил у гакаборта. Я сказал примерно следующее, только на своем посредственном французском:

— Друзья, мы идем в Порт-Рояль, чтобы продать там «Розу» и груз, находящийся у нее на борту.