Нет, он — смертный человек, со средними способностями. Однако народ должен видеть короля с большой буквы, вознесённого над своими подданными не дьявольским попущением, а господней волей.

Наблюдая с кроткой улыбкой за взволнованными лицами придворных, сопровождавших его полдник, Людовик подумал: «Грубо ошибаются те, которые воображают, что это простая церемония. Народы, над которыми мы царствуем, не умея проникнуть в суть дела, судят обыкновенно по внешности, и большей частью соразмеряют свои уважение и послушание с местом и рангом… Нельзя, не нанося вреда государственному телу, лишить его главу мельчайших признаков превосходства, отличающего его от других членов…»

— Оставьте меня, — велел король и сделал знак библиотекарю Ашилу Тафанелю остаться. Тот просиял.

Отведав, как следует, говядинки, монарх подозвал к себе Тафанеля и показал ему на бюро красного дерева — искусный человек, библиотекарь владел даже почерком короля.

— Не хочу терять времени, — проговорил Людовик, облизывая губы. — Я буду диктовать послание графу д’Эстре, а вы — записывать за мной.

— Слушаюсь, ваше величество! — выдохнул королевский библиотекарь.

Самодержец кивнул, задумался, тщательно пережёвывая пищу, и начал, опуская обычные любезности:

— Я не осуждаю то, что вы защищаете французских корсаров, которые вооружаются по приказу сьера д’Ожерона, губернатора Тортуги, для продолжения своих корсарских походов… Мм… Но было бы хорошо, если бы вы обсудили с господином д’Ожероном этот пункт и вместе решили, стоит ли продолжать выдавать эти капёрские грамоты или лучше полностью их отменить… Записали?

— Да, ваше величество…

Король кивнул и продолжил:

— Вам следует обратить внимание на то, что, поскольку испанцы не выполняют пунктуально статью мирного договора, которая даёт моим подданным полную свободу вести торговлю во всех странах, им подвластных, включая и те, что находятся за пределами Европы, и не позволяют никому из моих подданных причаливать в какие бы то ни было из их портов, я, со своей стороны, также не буду считать себя обязанным поддерживать мир, установленный указанным договором, в отношении названных стран. Так что вам надлежит лишь выяснить, будет ли полезным для моей службы и к выгоде моих подданных, которые там обитают, позволить буканьерам и флибустьерам воевать, в отношении чего я хочу, чтобы вы мне написали ваши соображения и мнение д’Ожерона. Мм, пожалуй, хватит. Как вы полагаете?

— Как вам будет благоугодно, ваше величество, — прогнулся Тафанель.

Людовик милостиво кивнул и сделал ручкой: свободен.

Откинувшись на спинку кресла, он задумался. Нет, государственные заботы оставили его — король соображал, кого же ему навестить, какую из любовниц?

Луизу де Лавальер или Франсуазу де Монтеспан? Монарх усмехнулся. Обеих он поселил в замке Сен-Жермен-ан-Ле, и вход туда был один — соперницы поневоле вынуждены были встречаться.

Бывало, что, возвращаясь с охоты, король проходил в апартаменты мадам де Лавальер, переодевался и, едва бросив ей несколько слов, отправлялся к Монтеспан, где и оставался весь вечер.

Возможно, это было жестоко по отношению к скромной Луизе, но эта «хромоножка из Тура» начала его раздражать — именно своей скромностью, наивностью, искренней любовью к нему, Людовику.

Луиза — прекрасная мать и жена, но именно семейных, обычных человеческих уз король и сторонился, памятуя, что женатый человек не способен к великим свершениям.

«Да, — подумал он, — время, которое мы отдаём нашей любви, никогда не должно наносить вреда нашим делам. Как только вы дадите свободу женщине говорить с вами о важных вещах, она заставит вас совершать ошибки».