Не жду от Вас ни ответа, ни вопроса; от Мити также; но заставьте хоть юношей что-нибудь писнуть ко мне. Славные ведь они ребяты, хоть и носят прескверные имена: одно напоминает мне Карамзина, а другое – обглоданную вшами светлость.[364 - Елена Дмитриевна Щепкина (1789–1859) – жена актера; Елизавета Семеновна Богданова – его сестра; Фекла Михайловна – дочь Щепкина. О сыновьях, Дмитрии и Николае, см. ИАН, т. XI, письмо 107, примеч. 39 и н. т., письмо 278 и примеч. к нему.Третий сын Щепкина – Петр (1824–1877), впоследствии чиновник. Его имя напоминало Белинскому князя Петра Михайловича Волконского (1776–1852) – министра императорского двора (1826–1852), человека близкого к Николаю I.] Н<иколай> М<ихайлович>, писните-ко что-нибудь такое, чтоб пахнуло для меня любезною мне и осиротелою Запорожскою Сечью.

Кстати: попросите Л<изавету> С<еменовну>, чтоб она дала Ундиночке[365 - Лицо неустановленное.] от моего имени одну картинку.

Благословляю вас всех, равно как и всех честных, благородных и умных людей на свете, и проклинаю Погодина с Шевыркою, всех моралистов, пиэтистов, мистиков, ханжей, лицемеров, обскурантов и т. п. И поручаю Нелепому[366 - Прозвище Н. X. Кетчера.] (да сохранит аллах его красоту и горло) возложить руки на благословляемых мною и прокричать перед проклинаемыми: для последних это будет хуже всякой казни.

Ваш отныне и до века

В. Белинский.

P. S. Сейчас пришел ко мне человек, от которого я узнал, что рукопись Г<оголь> не получил во-время по недосмотру Плетнева, следовательно, Погодин не воровал ее, да всё равно: не теперь, так когда-нибудь украдет.

199. В. П. Боткину

<15–20 апреля 1842 г. Петербург.>

«…у знатных и умников, и приводили эгоизм в систему.

Но один из них возвышался надо всеми величием души своей и явился достойным провозвестником истин бессмертных. Наставник человечества, – он преследовал тиранию с такою искренностию, он возглашал с таким энтузиазмом о божестве. Его могучее красноречие чертами огненными живописало красоты добродетели. Он распространял учение, поддерживавшее и окреплявшее человека. И эта-то чистота доктрины его, истекавшей из глубокой ненависти к пороку, это презрение его к интриганам-софистам, злоупотреблявшим именем философии, навлекли на него ненависть и преследование его соперников, его ложных друзей. О, если бы он был свидетелем этой революции, он – предтеча ее, с какою бы любовию, с каким увлечением вступился бы он за дело правосудия и равенства».[367 - Белинский приводит выдержку из речи Робеспьера на открытии культа Верховного существа 18 флореаля II года республики (18 апреля 1794 г.). В этой цитате речь идет о Жан Жаке Руссо. В рецензии «Робинзон Крузе… Соч. Кампе. СПб., 1842», написанной в то же время, Белинский назвал Руссо великим и гениальным писателем (см. ИАН, т. VI, стр. 197).]

* * *

Тут нечего объяснять: дело ясно, что Р<обеспьер> был не ограниченный человек, не интриган, не злодей, не ритор и что тысячелетнее царство божие утвердится на земле не сладенькими и восторженными фразами идеальной и прекраснодушной Жиронды, а террористами – обоюдоострым мечом слова и дела Робеспьеров и Сен-Жюстов.