– Ну, давайте уже! – кричит он, не оборачиваясь.

Следующий квест – попасть в дом. Для Тео Новака подвальное окно слишком узкое, пролезть не получится, однако он не хочет отпускать Софию одну – и чтобы София звонила своему крестному Клаусу, тоже не хочет. Спор кажется Лив бесконечным, но потом София вспоминает, что под одной из расшатанных ступенек у входа лежит запасной ключ. Мама спрятала – на всякий случай.

– Нет, София, – говорит Новак, – твоя мама никогда бы… – Но замолкает, заметив, что Лив снова включила камеру. Они идут к парадному входу. София останавливается, достает из кармана носовой платок, вытирает нос, потом наклоняется к одной из каменных ступеней и достает из-под нее ключ. Новак что-то бормочет себе под нос.

Их путь лежит наверх, в комнату Джули. Туда, где…

Ничего нет.

Ни свечей. Ни цветов. Ни мусорного мешка. Два взгляда – Софии и Тео – устремляются на Лив. Она медленно опускает камеру.

– Этого… этого не может быть, – выдавливает она.

ДАНИЭЛЬ

– Госпожа Лессинг умрет, – говорю я своей Куин, которая свернулась клубочком и смотрит на меня мутными полуприкрытыми глазами. Новая клетка ей не по душе, несмотря на то что она больше метра в длину – достаточно просторная, чтобы проводить внутри по несколько часов. Это временная мера – пока я на работе. Приступы у нее участились. Я отпираю замок, распахиваю решетчатую дверцу.

– Ну давай, можешь выходить.

Куин вяло поднимает голову, но потом снова кладет ее на лапы и больше не шевелится. А ведь обычно она с удовольствием забирается ко мне в постель и ложится рядом. Обычно… Я вздыхаю. Упрямая, ничего не скажешь. Но ничего, привыкнет. Обязательно привыкнет. Поймет, что я стараюсь для ее же блага. Я меняю позу, усаживаясь по-турецки прямо перед клеткой.

– Знаешь, часто бывает, что незадолго до смерти человек словно оживает, – объясняю ей. – Кажется, что он идет на поправку. Такая маленькая уловка природы – вселить надежду в близких… А может, и не уловка вовсе. Может, в этом и есть смысл – дать человеку немного времени. Чтобы тот успел все уладить. Сказать, что нужно. Попрощаться. Для этого ведь нужна сила. И ясная голова.

Я вспоминаю свою мать – как однажды она вдруг села в постели. У нее появился аппетит, она позволяла мне расчесывать ей волосы и пересматривала старые альбомы с фотографиями. Мы тогда много разговаривали – даже о том, о чем раньше не говорили вовсе. Например, об отце, которого я никогда не знал. И я тоже тогда купился на эту уловку природы. Подумал, что мама идет на поправку и скоро снова станет прежней. Может, даже даст интервью – как единственный человек, который знал меня по-настоящему, – и расскажет всем, какой я на самом деле. Может, позвонит Тео Новаку и поставит его на место. Синяк под глазом, который он мне поставил, давно уже прошел, но иногда, глядя в зеркало, я снова его видел. Я понимал, что синяка нет, но воспоминание – и стыд – никуда не исчезли. Этот синяк показывали по телевизору, он был на первых полосах газет. И неважно, что я подал на Новака в суд за нападение и выиграл дело. Всем было плевать. Для окружающих этот синяк стал доказательством моей вины. Потому что с невиновными такого не случается. Потому что любящий отец, конечно же, знает лучше, чем полиция, – он ведь чувствует правду сердцем, даже если факты говорят об обратном. У меня было алиби на ту ночь, когда пропала Джули, – по крайней мере, сначала.

Моя мама была строгой, это факт. Иногда даже холодной. Ласковой она стала только потом, когда уже не могла встать с постели.