– Пока не буду. Оставь на столе, – улыбнулась Нина.

– Как хочешь. Ну, начнем.

Он рисовал ее долго. По крайней мере, ей показалось, что прошла вечность. Тело занемело, но всякую попытку двигаться Дима пресекал, не стесняясь в выражениях. Хмель потихоньку улетучивался из его головы, просветляя лицо, изменяя манеру говорить. Он пытался что-то рассказывать о себе, но Нина никак не могла вникнуть в смысл сказанного. Наконец Нина поняла, что скоро уснет. Веки отяжелели, она едва умудрялась не клевать носом.

– Ладно, Рембрандт, я спать хочу, – зевая, сказала она.

– Капризничаешь? – продолжая рисовать, прокомментировал Дима. Он погрозил ей пальцем. – Не шевелись. Осталось совсем чуть-чуть.

Нина потеряла счет времени. Перед глазами была только стена с ободранными обоями и входная дверь с плакатом: «Ты записался добровольцем?». Она смотрела на суровое лицо красноармейца и думала о том, что та жизнь, о которой он мечтал, за которую он сложил свою голову, пожалуй, до сих пор не настала. Вон в какой нищете и грязи живет юное дарование. Да и вокруг него обстановка не лучше.

– Все, отдых! – произнес Дима, довольно улыбаясь. – Надеюсь, ты останешься у меня на ночь? Родители не заругают? Муж не побьет?

– Ничего такого, только это не совсем удобно, – потирая занемевшие конечности, ответила Нина. – И к тараканам я не привыкла. Они у тебя шныряют прямо по столу, брр!

– Можно подумать, что ты живешь во дворце, – краснея, буркнул Дима. Он бросил беглый взгляд на стол и действительно заметил огромного таракана, шевелившего усами.

– Не во дворце, но меня очень даже устраивает. Все, пока. Провожать не надо.

Нина решительно направилась к двери, но та оказалась заперта. Дима подошел и виновато развел руками. Его голубые глаза смотрели невинно. Нина была готова разорвать его на части. Решимость четко отразилась у нее на лице.

– Не нужно убивать меня взглядом, – засмеявшись, Дима замахал руками. – Миру мир!

– Не смешно.

– Останься, пожалуйста, – умоляюще произнес тот. – Знаешь, ведь я первый раз пришел к этому парку. И надо же было, что ты проходила мимо. Мы могли бы никогда не встретиться, но зачем же теперь расставаться?

– Ты в своем уме?

– Да, я уже говорил.

– Что тебе нужно?! – Нина уже раскаивалась в том, что согласилась приехать сюда.

– Давай ляжем вместе спать, – опустив глаза, сказал Дима.

– Что?

– Просто ляжем в одну кровать. Я клянусь, что не буду приставать к тебе, – он подошел к высокой железной кровати, откинул покрывало. Постель показалась Нине на удивление свежей, недавно застеленной. – Раньше мы всегда спали с мамой. Ну, тогда, когда я был маленький. Зачем я вырос? Теперь я один, совсем один…

Нина ужаснулась: перед ней стоял другой человек. Он был болен, неизлечимо болен одиночеством, и это связывало их больше, чем любые обещания, слова. Он так нуждался в ней. В его глазах была такая отчаянная тоска, что ей стало невмоготу смотреть на это. Она прижала голову Димы к груди, почувствовав, как он успокаивается.

– Я останусь, – тихо сказала Нина. Помогая ему, она надеялась излечиться от собственной неутихающей боли.

Дима радостно засуетился, выключил люстру, зажег два огарка свечи. Он несколько секунд любовался желто-оранжевыми языками племени, а потом резко оглянулся на Нину. В его глазах промелькнуло безумие: пустой, тяжелый, пронизывающий, но одновременно проходящий мимо взгляд. Нина отшатнулась к двери, снова вспомнив, что она заперта.