— Хорошо, — сказала она. Вставая со скамеечки, она ударила по клавиатуре двумя кулачками, вырвав неблагозвучную путаницу звуков.

— Система неудачная. Поэтому мы должны поднять руки вверх и допустить безнаказанный разгул преступлений. Это будет великолепно, Джек. Мы все можем делать то, что делаешь ты, — сидеть сложа руки, в то время как наше общество расползается по швам.

Он удивленно вскинул брови. С обманчивой ленью, вытянув ноги и скрестив их, он уперся локтями в пианино.

— Что? — враждебно спросил он. — Ты думаешь, мне следует делать что-нибудь? Что ты хочешь, чтобы я сделал? Взмахнул рукой и вернул к жизни Эни? Я не могу. Посмотрел в стеклянный шар и увидел, кто убил ее? Этого я тоже не могу сделать. Видишь, моя сладкая? Это то, о чем мне всегда говорил мой старик, — я просто ни на что не гожусь.

— Как это удобно для тебя, — выпалила Лорел, не слыша тот кусочек своего сердца, который болел за оскорбленного ребенка. Она слишком злилась на него, чтобы сочувствовать. Он слишком напоминал ей Саванну, которая купалась в грязной воде прошлого, вместо того чтобы вытащить себя и выправить свою жизнь. — Тебе не нужно отвечать за что-нибудь. Тебе не нужно ни к чему стремиться. Если все идет не так гладко, ты всегда сможешь обернуться и обвинить свое прошлое. У тебя нет времени заботиться о ком-нибудь еще, потому что ты занят по уши, жалея себя.

Он вскочил и надвинулся на нее так быстро, что она едва успела глотнуть воздух от удивления. Здравый смысл подсказывал отступить, держаться подальше от этого рассерженного тигра. Но более глубокое чувство — инстинкт — удерживало ее на месте, и напряженная нехорошая тишина повисла между ними.

Он долго и тяжело смотрел на нее, голая грудь тяжело вздымалась, челюсть так напряглась, что шрам на подбородке серебристо заблестел в слабом свете. Но огонь, который горел в темных глазах, постепенно потух, оставляя на лице старую, жалкую, безразличную усталость. Уголки его чувственных губ дрогнули, немного приподнявшись в горьком подобии улыбки.

— Ты не хочешь, чтобы я заботился о тебе, сладкая, — пробормотал он. — Все, о ком я когда-то заботился, мертвы. — Он поднял руку, чтобы погладить ее по щеке, и она вздрогнула при его прикосновении. — Видишь? Я говорил тебе, что не подхожу тебе. Тебе нужно было слушать.

Она оттолкнула руку и сделала шаг назад. Он пытался испугать ее. Тот же самый мужчина, который несколько часов назад зачаровывал ее своей порочной улыбкой. Нет. Другой мужчина. Лорел презрительно посмотрела на него. Она разозлилась на себя, что ее волновало, как он вел себя, разозлилась на него за то, что он пытался угрожать ей, разозлилась на его поведение хамелеона.

— Играй в свои игры с кем-нибудь еще, Джек. Я иду домой.

Он смотрел, как она спрыгнула со сцены и направилась к двери, говоря себе, что не следует задерживать ее, уговаривая себя, что не нужно волноваться, что она ушла ночью одна. Но он не мог совсем захлопнуть дверь той маленькой комнаты, где он хотел остаться один. Он не мог вытеснить из своей памяти Эни и Эви, потерянных навсегда. Он не мог забыть Лорел, которая еще не потеряна.

Лорел продолжала уходить, высоко подняв голову н распрямив хрупкие плечи. Ругаясь сквозь зубы, Джек спрыгнул со сцены. Он догнал ее через несколько шагов и схватил за руку:

— Я провожу тебя.

— Зачем? — удивилась она, взглянув на него. — Что ты собираешься делать? Защищать меня? Ты же только что рассказывал мне, как ты опасен. Зачем я пойду с тобой? Ты пьян.

Он крепче сжал ее руку. Он взбесился еще больше, внутри боролись два желания: придушить ее или схватить и крепко прижать к себе.

— Я не так пьян, — протяжно сказал он, — я провожу тебя домой.