Телевизор показывал очень плохо, и картинка то пропадала, то появлялась опять. Джимми Ли с треском ударил по крышке, и телевизор загудел, как труба. Ругаясь, он неловко стал крутить ручку и ухитрился сломать ее. Он уже не владел собой. Схватив лампу со стола, он бросил ее в стену, и речь Билли Грэма, обличавшая соблазны современной жизни, потонула в ужасном грохоте.

Чертов Билли Грэм! Джимми Ли отвернулся от телевизора, не обращая внимания на то, что тот захлебывался обличительным гневом искусного телепроповедника. Он был старой калошей и совершенно не знал, что было нужно фанатикам девяностых.

Он, Джимми Ли, будет там, на вершине, на недоступной высокогорной вершине, всеми почитаемый. И он не будет носить ничего, кроме великолепно сшитых белых шелковых костюмов. Шелковым будет даже его белье. Ему нравилось ощущение прохладного белого шелка. У него будут шелковые простыни и шторы, белые шелковые носки и белые шелковые галстуки. Шелк, ощущение денег и секса. Белый цвет, цвет чистоты и ангелов. Он доберется туда, он обещает себе, неважно, что ему придется для этого сделать, неважно, кто встанет на его пути.

Сразу перед глазами встало несколько лиц. Эни Делахаус-Жерар, чья смерть и чей изуродованный труп отодвинул его на второй план. Саванна Чандлер, чей вкус к приключениям отвлекал его от его миссии. Ее сестра Лорел, которая была как моровая язва для него. Суки. Ни нa что не пригодные, кроме удовлетворения мужских потребностей.

Ночь манила, как женщина, горячая, огненная, соблазнительная, он проклинал женщин своим звонким голосом телевизионного проповедника за то, что они вводили его в искушение.

Джек бродил вокруг Л"Амура, слишком уставший и потерявший покой, чтобы запираться в четырех стенах дома. Он не спал… сколько? Два дня. Он потерял счет времени и ощущение всего окружающего. Только мысли о смерти… и Лорел.

Он не мог выкинуть ее из головы. Такая неукротимая честность, такое мужество. Он не мог не заботиться о ней. Она была слишком чистой, слишком смелой, слишком хорошей.

Слишком хорошей для такого, как ты, Джек… Все, до чего он дотрагивался, погибало. Все, чего он хотел, увядало, как только он к этому прикасался. У него не было права на нее.

Он спустился к берегу реки и стоял под густой тенью дуба, глядя на гладкую воду, в конце пристани. Он погрузился в песнь ночи. Легкий ветерок теребил мох, который свисал с веток и тяжело покачивался, как веревки виселицы.

Он видел лицо Эви, бледное и хорошенькое, даже в смерти, красивые темные глаза смотрели разочарованно. Эви такая доверчивая и любящая. Он любил ее так небрежно и так небрежно принимал этот драгоценный дар ее сердца. Пустой, эгоистичный скот, он принимал как должное все, что она ему отдавала. Как часть своего успеха, как трофей.

Вина давила на него, не давая дышать. Он кружил, пытался уйти, но опять возвращался к дубу, прислонялся к его грубому стволу, и кора сквозь тонкое полотно футболки царапала ему спину.

Он откинул голову назад, закрыл глаза, обжигающие слезы струились по лицу, текли на виски, попадали на волосы. Он не находил слов, чтобы описать свою боль, чтобы выразить, как это ранило его сердце.

— Bon Dieu, Evangeline, sa me fait de le pain. Sa me fait de le pain!

Он снова и снова шептал эти слова, мольбы об облегчении этой ужасной боли и угрызений совести. Он знал, что не заслуживает прощения и что никто не воскресит Эвн. И все, о чем она мечтала, никогда не сбудется. И она никогда не родит тех детей, которых хотела родить и любить.

Из-за него. Sa me fait de le pain!  — шептал он с искаженным от боли лицом. Он прижался лицом к дереву, ощущая щекой шершавую поверхность, прильнул к стволу.