—Ты хочешь меня, Саванна. Я заметил, как ты смотришь на меня.

— Я не знаю, что вы имеете ввиду…

— Лгунья. Ты все время н апр а ш и в а е шься на это, дразнишь мен я.

— Нет, неправд а.

— Ну, так я сделаю то, чего ты добиваешь с я, м а л ы ш к а.

— Нет! Я не хочу, чтобы вы касались меня. Мне не нравится это.

— Нет, тебе нравится. Не лги мне. Не лги себе самой. Именно для этого ты и создана, Саванн а…

И она зажмурилась и прокляла Росса Лайтона на веки веков.

Убийца женщин… Убийца. Единственное, где я убиваю людей, так это на бумаге… Лгун… Ты лгун, Джек…

Он слонялся по комнатам ЛАмур, не замечая оторванных обоев, которые свисали со стен, не замечая грязи, сырого запаха плесени и затхлости, терзаемый собственными душевными муками. Бесы внутри него рычали и извивались, он ничего не мог с этим поделать, ему оставалось только .красться по темным закоулкам своего дома. Он не мог выпустить бесов на свободу, потому что боялся даже представить, что он тогда сделает — сойдет с ума или убьет себя.

Убить себя. Эта мысль не один раз приходила ему в голову. Но он отвергал ее. Он не заслуживал свободы, которую могла принести смерть. Жить — было его наказанием, сознавая, что ты ничтожество, зная, что ты убил единственного человека, кто увидел в тебе что-то хорошее.

Эви. Ее лицо всплыло перед его глазами, мягкое, красивое, с широко раскрытыми черными глазами, полными доверия. Доверие-это слово резануло его, как бритва. Она доверяла ему. Она была хрупкой, как ваза из тончайшего стекла, и она верила, что он будет беречь ее. А кончилось тем, что он погубил ее, разбил ее жизнь. Убил ее.

Дикий нечленораздельный крик вырвался из глубин его души. Он повернулся и изо всей силы ударил кулаком о стену. Звук удара и агония, которую он испытывал, эхом отозвались в пустом доме. Пустом, как и его сердце, как и его душа, как та бутылка пива, которую он сжимал в пальцах левой руки. Бесы рвались наружу, и он, резко повернувшись, швырнул бутылку и услышал, как она разбилась о дверь.

Ничтожный, никчемный, конченый человек…

Из темных уголков его памяти возник образ Блэкки Бодро. В испуге он бросился вон из холла, минуя неосвещенную комнату, и выбежал на верхний балкон.

Bon a rien, tu, bon a rien…

Воспоминания преследовали его, как демоны, до боли реальные и яркие. Он крепко зажмурился, стараясь не видеть их, прижался спиной к каменной стене и обнял себя за плечи. Каждый мускул его тела дрожал мелкой дрожью. Воспоминания жгли его мозг.

Мать, согнувшись пополам, стоит над кухонной раковиной, кровь течет у нее из носа и разбитой губы. Глаза полны слез, которые катятся по ее щекам, но ее плач не слышен. Она боялась заплакать громко. Блэкки не хотел слышать ничьих воплей, они злили его еще больше. Le bon Dien, даже в хорошем настроении у него хватало злобы на всех.

Джек держал ее за юбку, испуганный и злой, десяти лет от роду. Слишком маленький, чтобы защитить ее. Ничтожный, бессильный, ни на что не годный. Годный только ненавидеть. Он подумал, что преуспел в этом. Он ненавидел отца каждой частичкой своего детского существа. Именно такая ненависть заставила его оторваться от дрожащих ног матери и встать на пути Блэкки, когда тот придвинулся с занесенной для нового удара рукой.

Раздался пронзительный крик, когда Мария вбежала в кухню. Джек, не взглянув на свою младшую сестру, закричал, чтобы она не приближалась, а сам бросился на отца. Он хотел бы быть выше ростом, сильнее, чтобы ударить Блэкки так же, как тот ударил маму, но он был лишь маленьким и тщедушным ребенком, как не раз говорил его отец.

Джек сжал кулаки, намереваясь как следует ударить своего отца, но у Блэкки было другое мнение. Он с силой опустил руку, которую занес, чтобы ударить свою жену, на лицо Джека, отбросив его в сторону, как игрушку.