В последнем случае неизбежна небольшая задержка, пока Система закроет одно окно и откроет другое, здесь, в Беринге…

Что и произошло. Оглушительный, чуть не рвущий барабанные перепонки хлопок, и давление воздуха в куполе уравнялось с давлением на Тибре. Из колодца сверкнул столб дневного света, искрящимся фонтаном закружились золотые осенние листья и радужные бабочки, за перилами ограждения закачались верхушки деревьев.

Возникла паника. Вся толпа развернулась, чтобы посмотреть на нежданное чудо, а Седрик Хаббард вскочил и помчался, низко пригибаясь, к колодцу; он распихивал людей локтями и корпусом, иногда даже сбивал с ног и бежал дальше, не извиняясь — церемонии оставим до другого раза.

Упав грудью на перила, Седрик увидел прямо под собой мирную лесную речушку. Глубина? Глубина вроде бы приличная, а падать придется всего два, от силы три метра.

Перевалившись через перила, Седрик плюхнулся в новый мир, громко и с уймой брызг.

Глава 26

Тибр, день восьмой

Рим — такое имя получил поселок — будет столицей мира. Если не навсегда, то хотя бы на то время, пока держится струна, а та не проявляла ни малейших признаков усталости — каждое новое окно оказывалось длиннее предыдущего. Если только — тьфу, тьфу! — в дело не впутается какая-нибудь блудливая звезда, эта струна может установить рекорд долгожительства. Тогда Тибр будет самым большим успехом Института за все тридцать лет его существования.

А пока что гордая столица мира являла собой унылое скопище палаток и полуцилиндрических алюминиевых сараев, беспорядочно разбросанных по “культивированному” участку долины. Культивированному — то есть полностью расчищенному от роскошной девственной растительности, а потому улицы поселка покрывала либо мелкая въедливая пыль, либо липкая грязь, либо и то и другое вперемешку. И всюду — недовыкорчеванные корни деревьев. Канавокопатель торопливо прокладывал канализацию и водопровод. Подальше от реки жилые постройки сменялись конюшнями, коровниками и штабелями бревен, на самой окраине располагались пастбища, огороженные колючей проволокой, а также взлетные полосы и склады доставленных с Земли припасов. Даже сейчас, всего после трех окон, склады были огромны. Для каждого очередного окна подготавливалась новая расчищенная площадка. Когда-нибудь, ухмыльнулся Абель, на этом месте возведут монумент. Или позумент.

Солнце садилось, Римом овладевало дремотное спокойствие. Работа кончалась, оседали последние клубы пыли, один за другим загорались между палаток костры, легкий ветер трепал и уносил прочь полупрозрачные струйки дыма. Двадцативосьмичасовые сутки мало чем отличались от двадцатичетырехчасовых, разве что рабочий день был на четыре часа длиннее. Люди, конечно же, уставали, у них мгновенно выработалась привычка ложиться спать с курами (каковых здесь не было).

Заметив, что уже смеркается, Абель оторвался от письменного стола и вышел наружу посмотреть на закат и подышать свежим воздухом. Алюминиевый сарай, вмещавший его дом и кабинет, располагался на отшибе от прочих, рядом с зоной контакта. Какой-то непочтительный хулиган намалевал на одной стене этого единственного в Риме административного учреждения — “Президентский дворец”, а на противоположной — “Шишка на заднем месте”. Все считали, что неизвестный хулиган — не кто иной, как сам Абель. И ничуть не ошибались.

Абель был выжат насухо, можно и на веревку не вешать, а сразу утюгом гладить. Глаза у него болели, словно засыпанные песком, горло — еще сильнее. Он принимал сотни решений в сутки, беседовал с десятками людей, питался всухомятку, на бегу. Эмили считала, что такого, как сейчас, счастья он не испытывал еще никогда, но у Абеля как-то все не находилось времени подумать о справедливости — или несправедливости — такового мнения.