– Если вам удобней, чтобы я зашел попозже, то...

– Нет, нет! Вы мне нисколько не помешаете, я могу работать и разговаривать. – Он с гордостью улыбнулся. – Я пишу портрет своей матери.

Я почувствовал, что от меня ждут одобрения, и произнес:

– Это прекрасно.

– Что ж, – ответил он, скромничая, но явно польщенный, – пока еще неизвестно, как получится. Пойдемте.

Я вошел на кухню, которая отличалась от остальных кухонь в подобных домах только тем, что содержалась в относительной чистоте. Все, что только можно было покрасить, было покрашено, плита и холодильник представляли из себя предметы старины, двери на стенных шкафах плотно не закрывались, а под высоким узким окном стояла старая ванна на ножках, покрытая обитой клеенкой доской, на которой были расставлены белые банки с красными буквами и красными надписями:

"кофе, “чай”, “сахар”, “мука”.

Из кухни я проследовал за Эдом Риганом по узкому, без окон коридору. На стенах висело несколько картин, но было слишком темно, чтобы по‑настоящему разглядеть их; я понял только, что все это – портреты, изображающие одну и ту же женщину: полную, с седыми волосами в темной одежде.

Оригинал сидел в гостиной на деревянном кухонном табурете между двумя высокими окнами со стеклами, сверкающими чистотой.

Посередине комнаты стоял мольберт, рядом с которым на столике лежали покореженная палитра и смятые тюбики краски, а перед мольбертом возвышался черный табурет. Пол под мольбертом был застелен куском холста в пятнах краски, а на всем остальном пространстве комнаты деревянные доски были отшкурены и надраены до блеска. Всю противоположную стену занимал темно‑бордовый диван с салфетками на подлокотниках, в углу на тумбе стоял телевизор, а по периметру комнаты были расставлены ничем не примечательные стулья и светильники.

Риган представил меня:

– Мама, это тот человек, о котором говорил Эйб Селкин. – А затем более официально. – Мама, мистер Митчелл Тобин. Мистер Тобин, моя мать. Викторина Риган.

Мы оба церемонно поздоровались, и она пригласила меня присесть на диван. Это была женщина лет под шестьдесят, среднего роста, полная, с приятным лицом, по виду подлинная заботливая матушка. Платье из одноцветной ткани, черные чулки, скромные туфли. Прическу она не меняла уже, наверное, лет пятнадцать.

Я сел, куда она мне указала, откуда я видел и ее и картину, над которой работал ее сын. Портрет несколько идеализировал ее, но в целом вполне соответствовал оригиналу, включая сюда стул, окно и стену. Эд Риган нанес на холст мазок красной краски, придвинул к себе табурет и, судя по всему, тут же с головой ушел в работу. Его мать, держа голову в одном положении, скосила на меня глаза и сказала:

– Как я понимаю, вы приходитесь родственником Робин Кеннели.

– Троюродным братом.

– Милая девушка. Правда, слишком молода. Но нельзя же ставить человеку в вину то, что он молод, не так ли?

– Думаю, что нет, – ответил я.

– И все же, – продолжала она, – некоторые слишком долго не взрослеют, себе же во вред. Этот Вилфорд, например. Позволь мы ему, он бы оказал на Эда дурное влияние.

– Что ты, у Терри и в мыслях ничего плохого не было, – поддразнивая мать, возразил сын и быстро взглянул в мою сторону, смущенно улыбнулся, как бы извиняясь.

– Тут я с тобой согласна, – кивнула его мать, – у молодых никогда нет плохих мыслей, это одна из их отличительных черт. Но молодость ничем не дорожит, Эдвин. Молодежь попусту тратит время, разбрасывается по пустякам, растрачивает Богом данные таланты. Если в все молодые люди были похожи на тебя, насколько лучше был бы мир.

– Каждый выбирает свой собственный путь, мама.