– Мне на какое‑то время понадобится шофер. Ты свободен? Он выглядел немного осунувшимся и усталым.

– Конечно. Его и вправду убили?

– Да. Застрелили. И придали видимость самоубийства.

– Зачем было убивать Донлона?

– Не знаю.

Но в уме я перебирал разные варианты, тасовал их, как колоду карт. Когда Джим Колдвелл сообщил мне об извращенце‑полицейском, который, пользуясь наркотической зависимостью Айрин, таскал ее по разным сомнительным местам и трахал, у меня в голове сразу замаячил образ Донлона. Он был, безусловно, со странностями, знал про “Частицу Востока”, зачем‑то там постоянно ошивался. Но теперь все перепуталось. Может, он сам являлся тем странным полицейским, но не более того, и выслеживал настоящего убийцу Айрин Боулз? Или же он шел по следу того странного полицейского? Или он здесь вообще ни при чем и его мотивы не разгадать, не имея дополнительных фактов?

Халмер ждал. Я сам ждал, когда же меня осенит. За месяцы бездействия я сделался тугодумом. Мне казалось, что пора бы уже во всем разобраться, но до этого было еще ой как далеко.

Если бы погода была получше, посуше, попрохладней, не стояла бы такая изнуряющая жара. Если бы у меня было чуть больше времени. Мне казалось, что, будь в моем распоряжении лишний день – целый день, – я бы повозился со своей стеной, осмыслил бы все увиденное и услышанное и тогда, расставив все точки над “i”, сказал бы: вот что произошло, вот почему, вот кто. Но жара плавила мозги, да и времени не было, потому что наш убийца был встревожен, быстр, хитер.

Он убил Донлона до того, как попытался убить меня, или после? Скорее всего, после. Над этим стоило поразмыслить, но я пока что сделать это был не в состоянии. Я вообще ни на что не был способен.

Тряхнув головой, я сказал Халмеру:

– Ладно, пошли обратно.

Мы снова перешли через улицу, где нас ждал брат Вильям, на лице которого была написана тревога.

– Вы принесли нам насилие, брат, – сказал он.

– Я тут ни при чем, – возразил я. – Меня самого в это втянули.

– Что же нам теперь делать? – поинтересовался он.

– Убраться с этого солнца. Я уже за сегодняшний день вдоволь нажарился.

Мы вернулись к церкви и вошли внутрь. Прохлада и сухость. Епископ Джонсон продолжал сидеть на той же скамье; когда мы вошли, он обернулся.

Я присел рядом с ним.

– Вы были правы, он мертв, – сказал я. – Его застрелили.

– Ну и что теперь? – с гневом и ожесточением спросил епископ. – Нас всех ждут неприятности, так?

– Не обязательно. Я думаю, нам не следует никуда об этом сообщать. Рано или поздно его обнаружат и вызовут полицию. Может, с нами это никак и не свяжут, во всяком случае, не сразу. Может; мне хватит этого времени, чтобы найти виновного.

Он поджал губы:

– Не сомневаюсь в ваших способностях, мистер Тобин. Но удастся ли вам сосредоточиться? Когда вы раньше сюда приходили, ваш разум пребывал в смятении. А сейчас?

– И сейчас тоже. Но я сделаю все, что смогу.

– Меня волнует, что мы бросаем этого человека в таком виде.

– Вы же сами хотели, чтобы я посоветовал вам никуда не заявлять, – возразил я. – Иначе бы вы сами первым делом позвонили в полицию, а потом – мне.

– Это правда? – Он насторожился, словно прислушиваясь к чему‑то вдалеке, а затем кивнул. – Да, вы не ошиблись. Хорошо. Ваш смятенный разум тем не менее достаточно восприимчив.

– Смею надеяться. Можно от вас позвонить?

– Разумеется. Брат Вильям проводит вас.

– Спасибо.

Я проследовал за братом Вильямом через помещение для прихожан, затем через ту же дверь, что и в прошлый раз, прошли в приемную и, миновав ее, оказались в комнатушке с письменным столом, стулом и шкафом для документов.