Робин бросила только мимолетный взгляд в мою сторону, и я был даже не уверен, узнала ли она меня. Когда миссис Кеннели наконец произнесла:

– Дорогая, с тобой также хочет поговорить Митч Тобин, – Робин повернула голову и посмотрела на меня с покорным ожиданием запуганного ребенка.

– Как дела, Робин? – спросил я.

– Хорошо, – слабым голосом ответила она. Глупый вопрос и машинальный ответ, но мне нужно было что‑то сказать, а я был не готов к разговору. Собственно, я уже узнал то главное, зачем сюда пришел: убедиться, надежно ли охраняют Робин. Убийца теперь наносил удары налево и направо, испытывая страх, причина которого мне была пока не ясна, и в любой момент мог прийти к выводу, что совершил ошибку, оставив в живых Робин Кеннеди, свидетельницу, которая не сегодня‑завтра могла разобраться в хаосе, творящемся в ее голове и начать давать показания. Он пошел тогда на оправданный риск, в расчете на то, что если она когда‑нибудь потом и сумеет вспомнить все то, что видела, то ей никто не поверит, но с тех пор, возможно, охоты рисковать у него здорово поубавилось. Если бы он мог как‑то проникнуть сюда и разделаться с Робин, выдав это за инцидент или самоубийство, и выбраться отсюда незамеченным, тогда мог бы вздохнуть с облегчением. В этом случае не было бы ни суда над Робин, ни дальнейшего расследования, ни опасения, что единственный свидетель вдруг заговорит.

Поэтому я хотел выяснить, какова вероятность, что ему это удастся – проникнуть к Робин и выбраться отсюда – и теперь я убедился, что вероятность эта ничтожно мала. Охраны было достаточно, чтобы исключить возможность проникновения к ней постороннего.

Если, конечно, убийца не был полицейским. Тем самым, со странностями, приятелем Айрин. Который как‑то был связан с Донлоном.

Но об этом я потом подумаю. А сейчас Робин стояла посреди комнаты, глядя на меня – вежливо, терпеливо и отстранение. Я спросил:

– Робин, можно поговорить с тобой о том, что произошло в то утро, или ты расстроишься?

Она слабо улыбнулась и покачала головой:

– Я не расстроюсь. Я просто ничего не помню.

– На чем обрывается память? На том, как ты поднялась наверх?

– Нет, сэр. Я вообще ничего не помню про то утро.

– Ничего? Ни как ты встала? Ни как ехала с Терри и Джорджем в машине?

– Вообще ничего. Конечно, впоследствии мне об этом рассказали, поэтому я знаю, как и что, но вспомнить ничего не могу.

– А потом? Ты помнишь, как увидела меня, когда спустилась вниз?

– Вас, сэр? – Она наморщила лоб. – Нет, ничего не припомню до тех пор, пока не очнулась здесь. Легла в свою кровать предыдущей ночью, заснула и проснулась здесь. – Она вымученно улыбнулась матери. – Жуткий был момент.

– Врачи с тобой беседовали? – спросил я.

– Психиатры, вы хотите сказать? Да, конечно. – Она снова наморщила лоб и спросила:

– А вы там были? В “Частице Востока”?

– Да. Когда ты спустилась вниз.

– Почему?

– Почему я был там? Ты меня попросила прийти.

– Я попросила? Простите, но я ничего не помню. Это было в то утро?

– Нет. За день до того. Ты пришла ко мне домой. Разве ты этого тоже не помнишь?

– В какой дом?

– В мой дом.

Мать ее, приходя во все большее отчаяние, теперь вмешалась в разговор:

– Робин, дорогая, ты не устала? Может, тебе отдохнуть? Мы можем прийти в другое...

– Нет, не надо, – перебила Робин. – Я хочу, чтобы вы знали. – Глядя на меня, она сказала:

– Я не знаю, кто вы такой. Ваше лицо мне кажется знакомым, но где я вас видела, припомнить не могу.