— Я так и думал, — кивнул Сидаре. — Значит, нам здесь нечего делать.

— Попробую справиться, — Николас удвоил усилия. Погруженный в тау-тау, он начал работать уже на клеточном уровне. И так силен был поток его мысленной энергии, что кровь русского начала менять свой химический состав — количество морфия в его организме понемногу уменьшалось. Это был небезопасный процесс — ускорь Николас химический распад морфия еще немного, лимфатическая система и почки больного получили бы большую нагрузку и это могло вызвать шок.

Павлов застонал, мотая головой из стороны в сторону, потом открыл глаза. Вероятно, когда он был здоров, глаза его были ярко-голубого цвета, сейчас же налились кровью, а белки приобрели бледно-желтый оттенок.

Раненый произнес что-то нечленораздельное. Николас дал ему воды. Утолив жажду, Павлов спросил по-вьетнамски:

— Вы врачи?

— Я ваш лечащий хирург, — ответил Николас, — а это — доктор Ван Кьет, директор больницы. Вы можете рассказать нам, что случилось?

Павлов закрыл глаза, и Николасу показалось, что он умирает. Пульс его участился, кровяное давление подскочило. Линнер мысленно окутал его успокаивающим теплом и сказал:

— Вам сейчас будет лучше.

Дыхание Павлова замедлилось. Он вновь открыл глаза и испуганно посмотрел на пришедших. Николас сразу же догадался, о чем тот думал.

— То, что с вами произошло, разумеется, интересует полицию. Там, за дверью, дежурят офицеры, и они очень хотели бы побеседовать с вами.

На побелевших щеках Павлова выступил пот, но никто не сделал попытки стереть его.

— Не пускайте их сюда! — прохрипел он.

— Не беспокойтесь, — Николас успокаивающе похлопал раненого по руке. — Я не позволю, чтобы с вами что-то случилось. Я слишком много потратил сил, чтобы спасти вашу жизнь.

— Боюсь, я не смогу выполнить вашу просьбу, — обратился к Павлову Тати. — На меня сильно давит старший инспектор сайгонской полиции...

— Что же мне делать? — прошептал Павлов. — Я не могу говорить с полицией. Не могу!

Тати склонился над кроватью:

— Но другого выхода нет!

— Погодите! — поднял руку Линнер. — Есть выход. Пусть Павлов расскажет все нам... В конце концов, он все еще в критическом состоянии...

Тати мотнул головой.

— Ну, не знаю. Штатским...

— Вам я все скажу! — торопливо зашептал умирающий. — Если только вы уладите все с полицией!

— Можете нам доверять, — улыбнулся Николас. — Мы действуем исключительно в ваших интересах.

— Хорошо, хорошо, — Павлов снова вспотел, его сердце то бешено билось, то замирало. Николас не знал, сколько времени он протянет, и еще раз напряг свою волю, чтобы приободрить русского.

Павлов облизнул запекшиеся губы.

— Я ни за что не приехал бы сюда, если бы мой институт не нуждался в деньгах, Я — директор всемирно известного института атомной энергии имени Курчатова. Раньше государство полностью субсидировало наши научные разработки. Не только институт, но и я лично ни в чем не нуждались. Но все рухнуло с распадом Советского Союза. Теперь я ничуть не лучше обычного попрошайки, мотаюсь за тысячи миль, чтобы выбить денег для института.

— Вы приехали в Сайгон в поисках средств? — удивился Тати.

Павлов сделал попытку улыбнуться, но на лице его появилась лишь болезненная гримаса. Он по-прежнему тяжело дышал. Николас дал ему еще немного воды.

— Сайгон — это место, где скрывается Абраманов, мой, так сказать, благодетель, — русский закашлялся и захрипел.