Незадолго до назначенного часа он уже ехал к офису Дедалуса, размышляя о том, найдет ли там сенатора, потом снова прокрутил в мозгу весь их разговор. Дедалус сказал ему, что будет на совещании, потом дал карточку с номером своего офиса. Детектив задумался... Черт! Десять к одному, что сенатор все еще дома, увлеченно совещается... но с кем?

Свернув у следующего светофора, Кроукер выехал за город. В поместье Дедалуса он прибыл около двух. Проехал по вымощенной гранитом дороге, преодолел бордюр из бельгийских блоков и направил автомобиль через газон, к деревьям. Там он выключил зажигание, вышел и направился к усадьбе. Туман рассеялся, выглянуло солнце, и детектив вдруг увидел впереди себя садовника, спрятался за дерево, а потом, продираясь сквозь заросли, пошел за ним следом. Садовник остановился, вытер рукавом пот со лба, снял кепку. Золотом сверкнули на солнце белокурые волосы. С помощью заколок они были уложены в аккуратную прическу. Детектив двигался осторожно, но садовник, подобно лани, учуяв чужое присутствие, повернул голову, и сердце Кроукера бешено заколотилось: он узнал Веспер Архам!

— Что с ним случилось? — спросил Николас инспектора.

— Проще сказать, чего не случилось, — Николас услышал в трубке шелест перебираемых бумаг: Ван Кьет перечитывал официальное донесение.

— Хирурги три часа выковыривали из него свинец, а еще три часа потратили на пулю, которая должна была разнести ему череп, но попала в позвоночник. Павлов полностью парализован и вряд ли выкарабкается. Мне кажется, вам лучше навестить его, и побыстрее. Я пошлю одного из своих людей, чтобы вас провели через охрану в палату. Держите меня в курсе.

Больница Чо Рей была известна в стране высококлассными специалистами и прекрасным медицинским обслуживанием. В ней работали врачи, говорившие по-английски. Конечно, эта больница не дотягивала до западных стандартов, но все же считалось, что пациенты, которые попадали туда, имели возможность выписаться в добром здравии.

Сержант Ван Кьета встретил Николаса и Тати на десятом этаже, где лечились иностранцы, и провел мимо недовольных сиделок, врачей и больничной охраны в палату. Попав туда, Николас решил, что они опоздали. Павлов лежал на кровати, с ног до головы замотанный в бинты, бледный как смерть; губы его запеклись и посинели, а дышал он хрипло и с перебоями. Это был крупный и очень располневший человек.

— Да, здорово они его отделали, — заметил Тати, приближаясь к раненому.

— Интересно, кто это ОНИ? — спросил Николас.

— Конечно же, не простые уличные преступники. Те бы просто ударили его по голове чем-нибудь тяжелым или всадили в спину нож.

— И все же нам необходимо с ним побеседовать.

Тати бросил взгляд на окружавшие кровать приборы и капельницы.

— Не думаю, что он в подходящем для этого состоянии.

— Ничего, как-нибудь, — Николас наклонился над раненым и как бы раздвоился: часть его все еще реагировала на присутствие Тати, другая погружалась в тау-тау, концентрируясь на Павлове.

В тот момент, когда его энергия начала передаваться раненому, Николаса чуть не отбросило назад — настолько невыносимой была боль, терзавшая русского. Со скрупулезной методичностью микрохирурга Линнер прошелся по перегруженным болью рецепторам Павлова, возвращая им способность передавать мозгу неискаженную информацию. Только таким образом организм мог начать формирование нуклеопептидов, способных ограничить боль до терпимых пределов. И тут усилия Николаса натолкнулись на препятствие. Он повернулся к Тати:

— У него в организме какой-то сильный наркотик. Похоже на морфий.