К областной больнице мы приехали около трех часов дня. Его приятель, работавший там, еще не успел уйти домой. Святослав Егорович, так звали высокого брюнета в белом халате, встретил нас у отделения. Мужчины пожали друг другу руки.

— Грачеву сейчас ставят капельницу, — сообщил он. — Придется подождать. Давайте я вас в ординаторской чаем с дороги напою.

Мы прошли по длинному коридору в просторный светлый кабинет с диванами и небольшим кухонным уголком.

Святослав Егорович поставил перед нами две кружки с логотипом больницы, сел в кресло напротив и заговорил:

— Мы сразу поняли, что-то не так, — начал он спокойно, но с нажимом, как человек, который привык называть вещи своими именами. — Пациент поступил с нестабильным дыханием, почти угасшей гемодинамикой и резким падением насыщения кислородом в крови. Для его возраста и диагноза — слишком быстрое ухудшение.

Он встал, достал со стеллажа увесистую папку, вынул из нее что-то и положил перед нами лист бумаги. Анатолий сразу взял его в руки, стараясь держать так, чтобы и я смогла прочесть.

— А потом пришли результаты биохимии и токсикологии. И вот тут началось самое интересное. Мы нашли в крови следы неизвестного соединения. Оно не входит ни в один утвержденный протокол. Ни у нас в областных рекомендациях, ни по стране.

Я подняла на него глаза.

— Что это значит?

Он посмотрел на меня серьезно.

— Значит, кто-то вводил ему не просто неподходящее лекарство, а что-то экспериментальное. Возможно, вещество, которое еще только разрабатывается, либо модифицированную версию уже существующего препарата, созданную вручную. Часть молекулярной структуры не идентифицируется привычными базами.

— То есть над ним поставили эксперимент в районной больнице?

— Концентрация дает основания думать, что он получил первую дозу еще до того, как оказаться в стенах вашего учреждения, — Святослав Егорович посмотрел на Анатолия.

Тот промолчал.

— Все должно было выглядеть как терапия, — продолжил врач. — Спазмолитики, седативные вещества — с виду вполне логичные назначения, но среди них был вот этот компонент, — мужчина ткнул на длинную строку в распечатке, — который не должен был попасть в организм. И он начал разрушать сердце и дыхательную систему: быстро и последовательно. Если бы мы не провели очистку крови и искусственную вентиляцию — пациент бы не выжил. Это чудо, что Грачев сейчас может разговаривать и даже встает с кровати.

Я ощущала, как кожа на шее покрывается мурашками.

— И кто-то рассчитывал, что он умрет в районной больнице, без следов?

— Очень похоже, что так, — кивнул врач. — И что никто не станет копать: все выглядело бы естественно: списали бы на непереносимость, ослабленный организм, вредные привычки.

Анатолий сжал пальцами край распечатки и покачал головой, впечатленный услышанным:

— Кто-то хотел, чтобы он не вышел из палаты. И почти добился своего.

— Навели ваши шороху, — вздохнул Святослав Егорович.

Мы допили чай и отправились к Грачеву. Уже стоя у двери, я твердо заявила:

— Я пойду одна.

Мужчины переглянулись.

— Можете обыскать, — усмехнулась я. — Никаких препаратов у меня с собой нет.

Анатолий поджал губы и устроился на стуле в коридоре, молча давая понять, что не одобряет моей инициативы, но и не собирается протестовать. Святослав Егорович кивнул и отправился обратно, в сторону ординаторской.

Палата была светлая, с вертикальными жалюзи на окнах, и в ней пахло хлоркой и лекарствами. Матвей лежал с закрытыми глазами, я было подумала, что он спит, но парень тихо попросил:

— Катетер поправьте.