|
Лично я ему вызов бросать не собираюсь. — А ты попробуй! — рассмеялся Акколон. — Я вот попробовал, и Ланселет за каких нибудь пять минут выколотил из меня всю мою самонадеянность! Может, Ланселет и постарел, но ни силы, ни ловкости он не утратил. Акколон провел Моргейну и своего отца на приготовленные для них места. — С вашего позволения, я пойду запишусь для участия в турнире, пока не стало поздно. — И я тоже, — сказал Увейн, поцеловал руку отцу и повернулся к Моргейне. — Матушка, у меня нет своей дамы. Не дашь ли ты мне какой нибудь знак? Моргейна снисходительно улыбнулась пасынку и отдала ему свою ленту. Увейн повязал ленту на руку и заявил: — Моим противником в первой схватке будет Гавейн. — Леди, — с очаровательной улыбкой произнес Гвидион, — может, тебе тогда лучше сразу отобрать знак своей милости? Много ли тебе будет чести, если твой рыцарь сразу потерпит поражение? Моргейна рассмеялась, взглянув на Акколона, и Моргауза, заметив, как засияло лицо племянницы, подумала: «Увейн — ее сын, и он ей куда дороже Гвидиона; но Акколон ей еще дороже. Интересно, старый король знает? Или его это не волнует?» Тут в их сторону направился Ламорак, и у Моргаузы потеплело на душе. Она чувствовала себя польщенной: на турнире присутствовало множество прекрасных дам, и Ламорак мог бы попросить знак милости у любой из них, но он склонился перед нею — на глазах у всего Камелота. — Госпожа моя, не дашь ли ты мне свой знак, чтобы я мог пойти с ним в схватку? — С радостью, мой милый. Она отколола от груди розу и вручила Ламораку. Ламорак поцеловал цветок; Моргауза протянула ему руку. Ей приятно было сознавать, что ее молодой рыцарь — один из самых красивых среди присутствующих здесь мужчин. — Ты совсем приворожила Ламорака, — заметила Моргейна. Хотя Моргауза и вручила молодому рыцарю знак своей благосклонности на глазах у всего двора, бесстрастное замечание Моргейны заставило ее покраснеть. — Ты думаешь, я нуждаюсь в чарах или заклинаниях, родственница? Моргейна рассмеялась. — Мне следовало бы выразиться иначе. Но молодых мужчин, по большей части, не интересует ничего, кроме прекрасного личика. — Знаешь, Моргейна, Акколон ведь моложе тебя, но так тобою увлечен, что даже не взглянет на женщин помоложе — и покрасивее. Только не подумай, моя дорогая, — я вовсе не собираюсь тебя упрекать. Тебя выдали замуж против твоей воли, а твой муж годится тебе в деды. Моргейна пожала плечами. — Иногда мне кажется, будто Уриенс все знает. Быть может, он рад, что я завела такого любовника, который не станет подбивать меня бросить старика мужа. Слегка поколебавшись — после рождения Гвидиона она ни разу не разговаривала с Моргейной на столь личные темы, — Моргауза все таки спросила: — Так что, вы с Уриенсом не ладите? Моргейна вновь пожала плечами — все так же безразлично. — Пожалуй, Уриенс слишком мало меня волнует, чтоб думать, ладим мы или не ладим. — Как тебе твой Гвидион? — поинтересовалась Моргауза. — Он меня пугает, — призналась Моргейна. — И все же он настолько обаятелен, что перед ним трудно устоять. — Ну, а ты чего ожидала? Он красив, как Ланселет, и умен, как ты, — а в придачу еще и честолюбив. — Как странно: ты знаешь моего сына куда лучше, чем я… — сказала Моргейна, и в словах ее было столько горечи, что Моргауза — первым ее порывом было отбрить племянницу, поинтересовавшись, чего же странного та в этом находит, раз бросила сына еще в младенчестве, — погладила ее по руке и утешающе заметила: — Ну, моя дорогая, когда сын растет вдали от матери, та знает его хуже всех. Думаю, Артур со своими соратниками — даже тот же Увейн — знают Гавейна куда лучше, чем я, а ведь Гавейна еще не так сложно понять — он человек простой. |
