|
Гвенвифар не слышала, что сказал ему Ланселет. Она протянула руку, и Галахад поцеловал ее. — Благослови меня, госпожа. — От всей души, Галахад, — отозвалась Гвенвифар, а Артур добавил: — Мы еще увидимся в церкви. Ты должен будешь провести эту ночь в одиночестве, но мы немного побудем с тобой. — Это большая честь для меня, мой король. А у тебя не было бдения перед коронацией? — А как же, было, — улыбнувшись, ответила за короля Моргейна. — Только совсем не такое. Когда все гости двинулись в церковь, Гвидион немного задержался и оказался рядом с Моргейной. Моргейна подняла взгляд на сына; он был не таким рослым, как Артур, уродившийся в Пендрагонов, но рядом с ней казался высоким. — Я не думала увидеть тебя здесь, Гвидион. — Я не думал здесь оказаться, госпожа. — Я слыхала, что ты участвовал в этой войне, сражался среди саксов, союзников Артура. Я и не знала, что ты воин. Гвидион пожал плечами. — У тебя было не так уж много возможностей узнать что либо обо мне, леди. И внезапно, неожиданно даже для себя самой, Моргейна спросила: — Ты ненавидишь меня за то, что я тебя бросила, сын? Гвидион заколебался. — Возможно, какое то время ненавидел, пока был молод, — наконец ответил он. — Но я — дитя Богини, и то, что я не мог видеться со своими земными родителями, помогло мне это осознать. Я больше не держу на тебя сердца, Владычица Озера, — сказал он. На миг мир вокруг Моргейны превратился в размытое пятно; казалось, будто рядом с ней и вправду стоит молодой Ланселет… Сын учтиво поддержал ее под руку. — Осторожно, дорожка тут не совсем ровная… — Как там дела на Авалоне? — спросила Моргейна. — У Нинианы все хорошо, — ответил Гвидион. — С прочими же сейчас меня мало что связывает. — А не видел ли ты там сестру Галахада, девушку по имени Нимуэ? Моргейна задумалась, пытаясь припомнить, сколько же лет сейчас должно быть Нимуэ. Галахаду исполнилось шестнадцать. Значит, Нимуэ, по крайней мере, четырнадцать — уже почти взрослая. — Я ее не знаю, — отозвался Гвидион. — Старая жрица предсказательница — как там ее имя, Врана? — забрала ее к себе, в место безмолвия и уединения. Мало кто из мужчин видел ее. «Интересно, почему Врана так поступила?» Внезапно Моргейну пробрала дрожь. Но она лишь поинтересовалась: — Ну, а как там сама Врана? С ней все в порядке? — Я не слыхал, чтобы с ней было неладно, — сказал Гвидион. — Но когда я в последний раз видел ее во время обряда, она казалась старше самого старого дуба. Впрочем, голос у нее по прежнему молод и прекрасен. Но я никогда с ней не беседовал. — Никто из ныне живущих мужчин не беседовал с нею, Гвидион, — сказала Моргейна, — и мало кто из женщин. Я провела в Доме дев двенадцать лет и слышала ее голос не более полудюжины раз. Ей не хотелось более ни говорить, ни думать об Авалоне, и она произнесла, стараясь, чтоб ее голос звучал как можно более непринужденно: — Так значит, ты приобрел воинский опыт среди саксов? — Да, и в Бретани — я некоторое время жил при дворе Лионеля. Лионель принял меня за сына Ланселета и велел называть себя дядей; я не стал с ним спорить. В конце концов, если о Ланселете будут думать, что он способен произвести на свет бастарда, ему от этого хуже не станет. Кстати, саксы Кеардига дали мне имя, как и благородному Ланселету. Его они прозвали Эльфийской Стрелой — у них вообще в обычае давать прозвище всякому незаурядному человеку. Мне они дали имя Мордред: на их языке это означает «смертоносный советчик» или «злой советчик», и, думаю, это отнюдь не было похвалой! — Не так уж много коварства требуется, чтоб быть лукавее сакса, — сказала Моргейна. |
