Может, она и в самом деле ребенок? Лейла окинула взглядом студию — ну чем не детская? Здесь она играла в свои игрушки и не обращала внимания на то, что происходит в мире взрослых, где Фрэнсис бушевал, как чудовище, вырвавшееся на свободу.

С помощью работы она исключила его из своего мира, отказываясь думать о тех бедах, которые он приносит людям — до сегодняшнего дня, пока Фиона не раскрыла ей глаза на то, что он сделал с Шербурнами.

Может, Фрэнсис сделал это потому, что его собственный брак оказался неудачным и превратил его в бесчувственное животное и ожесточил его. А случилось это потому, что уже много лет дома его никто не ждал? Потому что она, Лейла, думала только о том, как защитить себя, свою гордость. Его неверность была удобной отговоркой, чтобы не делить с ним постель… где она не могла бы прятаться или притворяться и где стала бы той, какой была на самом деле: похотливой, глупой и распущенной шлюхой…

Недаром Фрэнсис смеялся над ней и говорил, что ей нужны не двое и не трое мужчин, а целый полк.

Ей никогда не приходило в голову, что Фрэнсис тоже мог чувствовать себя униженным, как и она. Он любил и хотел ее, но не мог ее удовлетворить. И поэтому он искал и находил нормальных женщин, которые умели доставлять ему удовольствие. А она наказывала его за это.

Она прогнала его и гнала все дальше. Она гнала его на улицы Парижа с их непреодолимыми соблазнами. Это она, Лейла, первая толкнула его вниз по предательскому склону, который вел к моральному разложению. И ни разу не попыталась вернуть обратно.

Поэтому-то Лейла и плакала сейчас. Она оказалась эгоистичной и неблагодарной по отношению к человеку, спасшему ей жизнь и сделавшему из нее художницу. А он любил ее.

Эсмонд застал Лейлу в тот момент, когда она осознала свою вину перед Фрэнсисом и отчаянно пыталась найти оправдание своей безответственности. Оставшись одна, она снова и снова вспоминала всю свою жизнь, начиная с Венеции, и не могла найти ничего в свое оправдание. Лейла дошла до того, что хотела прожить все снова в разговоре с Эсмондом, но он понял ее Уловку и сказал ей об этом. Он завуалировал правду красивыми словами, но правда по-прежнему оставалась неприглядной.

Беспокойный карандаш штрих за штрихом заполнял чистый лист, пока не стали видны камин и стоящая около него фигура мужчины. Его лицо было повернуто к софе, около которой стояла Лейла… или нет, скорее, металась, разражаясь гневными тирадами, словно необузданное существо, какой Лейла была в душе… Женщиной, которая хотела стать любовницей Эсмонда и которая хотела, чтобы он обнимал ее!

Этот первый поцелуй был предупреждением большого пожара, после которого останутся лишь отчаяние и стыд. Но вопреки предупреждению Лейла была почти готова сдаться. Ее спасла гордость. Она прервала поцелуй только затем, чтобы не позволить Эсмонду увидеть, в какое отвратительное существо ее превратит похоть.

И вот она его прогнала и он никогда больше не вернется! Она спасена?

Бросив карандаш, Лейла уронила голову на сложенные на столе руки и дала волю слезам.

На следующий день Фиона нанесла Лейле краткий визит. Она осталась у подруги ровно столько времени, сколько понадобилось, чтобы сообщить, что на леди Шербурн вчера вечером были подаренные мужем сапфиры, а что она, Фиона, должна срочно уехать из Лондона, потому что ее младшая сестра Легация заболела во время визита к тетке, живущей в Дорсете.

— Похоже, мне все-таки придется играть роль сиделки, — пожаловалась Фиона. — Хотя скорее всего меня от этого освободят. Тетя Мод очень внимательна, но всегда обращается с больными так, будто они находятся на смертном одре. Если я не поеду в Дорсет, моя сестренка умрет от уныния.

— Бедняжка, — посочувствовала Лейла. — Плохо болеть вдали от дома. Хотя ей уже восемнадцать, ей наверняка хочется быть рядом с мамочкой.