Хозяин, как в прошлый, как и в позапрошлый раз, кушал чай в беседке, окруженной сиренями и жасминами и гудом населяющих цветочную толщу пчел. Между кустами мелькали сарафаны удаляющихся женщин семейства. Гражданин, востребованный в рамках четвертой программы, выступал один.

Иван Платонович приблизился к беседке. Жест толстой, как пирог, хозяйской ладони предложил ему садиться. Гость взял место на лавке. Тихон Савельевич был округл, щекаст, почти лыс, только над самыми ушами торчали пегие пряди. Добродушный выделитель чайного пота, и невозможно было представить, что когда-то это был кудрявый красавец с зычным голосом и чудовищно Деятельным половым аппаратом. Иван Антонович, в свою очередь, отложился в юношеской памяти этого водохлеба гибким, застенчивым ботаником, книгочеем и воображалой, с губой еще не поросшей курительной ерундой.

Это были старинные товарищи. В свое время (теперь у этого словосочетания было совсем другое значение, чем тогда) почти одновременно (и тут теперь новости) ринувшиеся из среднерусской провинции на завоевание столицы. Один из Козловска, другой из Калинова. В детстве между ними было пятьдесят километров, и они не подозревали о существовании друг друга. Пришлось по окончании школы проделать каждому км. по пятьсот, чтобы найти точку соприкосновения. Причем и в Москве знакомство их состоялось не сразу, хотя оба поступили в пединституты. Но Ваня в Ленинский, а Тиша в Крупский. И только на третьем курсе, когда у первого накопилась целая общая тетрадь абсурдистских юморесок, а у второго — канцелярская папка сказок о добрых животных, они сошлись в одном литобъединении, называвшемся «Радуга». И познакомились, и жарко подружились. Самый конец 70-ых годов 20-го века.

Усевшись друга напротив друга, старики вздохнули. Впрочем, у одного это выглядело как неудачная затяжка, у второго — как слишком торопливый глоток из чайного блюдца.

Говорить им было не о чем. Уже в первые годы их встречи в Новом Свете они выяснили отношения. Взвесили все до последней соринки из кармана общей памяти. Даже их взаимная неприязнь 80-ых, заменившая в зрелые годи их юношескую дружбу 70-ых, явившись вслед за ними сюда в Новый Свет, давно уж разрыхлилась, перебродила, оставив после себя лишь слегка подсвеченную неприязнью скуку. По крайней мере, оба вели себя так, как будто состояние их отношений было именно таково. Конечно, под поверхностью этого, обоими принятого стиля поведения, были преткновенные моменты, тлели угли профессиональной ревности, например, но они оба считали для себя хорошим тоном делать вид, что ничего этого нет.

А вначале, как уже было сказано, имела место довольно-таки горячая дружба. Они понравились друг другу сразу же, на первом заседании «Радуги». Этому было как минимум две причины. Оба были провинциалами, оба были новичками. Каждому из них надо было как-то противостоять самомнению москвичей и старожилов студии. Им показалось, что они могут друг на друга рассчитывать.

Занятия вел невероятно красноречивый, и одновременно застенчивый полукалмык-полумосквич, кандидат филологических наук. Он так самозабвенно любил литературу, что за него всем было немного неудобно. Он говорил, закатывая глаза, о «проклятых поэтах» и казался районным паренькам немножко жрецом, который их приобщит и введет. В тот круг мира, где доселе живы, пьют и пишут Бодлеры и Верлены. И кто бы мог тогда предположить, что эти детские упованья осуществятся самым натуральным манером. Но это никого не сделает счастливым.

Звали этого человека Изяслав Львович, плюс какая-то на редкость степная фамилия. Главная его, заветная мысль заключалась в том, что литература — это не развлечение, даже не служение. Он крепко верил в «онтологическую субстанциональность литературы», в ее способность «полагать само бытие».