— Вы их сажаете в тюрьму?

— Этих диверсантов и браконьеров? Бессмысленно! Мы стараемся их отговаривать, тихо переубеждать. Отнимаем, конечно, вредные самоделки. Если человек забирается в горы и начинает с лично собранной радиостанции передавать сигналы точного времени, его, конечно, наказывают. Но не сильно. А на городских хроноюродивых, ну тех, кто тратит свою «карточку» на то, чтобы через громкоговоритель оповестить соседей, мы вообще не обращаем внимания. Надо сказать, бунтовщики эти весьма изобретательны. Вот недавно, несколько дней назад я увидел у отца вашего друга Вадима старинный патефон. Формально, по закону я должен его изъять, ведь он прокручивает пластинку «На солнечной поляночке» каждый раз за одно и то же время. На основе этого механизма можно попробовать изготовить хронометр. Грубый, неопасный для всепроникающей централизованной системы…

— А вы из тех, простите, кто ловит?

Старик приосанился и сообщил каким-то новым, значительным голосом:

— Да, я офицер службы точного времени. Можно даже сказать, не офицер, а генерал. И здесь я нахожусь с инспекцией. Видите, всех служителей разогнал, никого в зале нет. Сидят, как миленькие, по кабинетам, корпят над отчетностью. Я не допущу ни одной конрабандной секунды.

— А я думала, вы на пенсии.

Валерик снисходительно кхекнул.

— Нет, я не на пенсии.

— А сколько вам лет?

Раздался еще более снисходительный звук.

— Это бестактный вопрос. У нас не принято говорить на эту тему.

— Простите.

— Это не мое личное кокетство. У нас в Новом Свете просто не существует понятие «год». Вы же помните, у нас обычному гражданину позволено узнать только время дня. Люди, занимающие серьезные руководящие посты, представляют себе, в какой части недели или месяца они находятся. То же и врачи-психиатры. Знание это, собственно, абстрактное. Крупных строительств сейчас почти нет. Почти все технологические процессы протекают фактически мгновенно. Право знать, какой сейчас год, — просто регалия, «орден почетного легиона» для людей в высших эшелонах власти. А уход на пенсию — вопрос самоощущения.

— У вас, значит, самоощущение хорошее? — осторожно осведомилась Люба.

Валерий Андреевич внезапно подпрыгнул и выполнил отчетливый батман.

— Вы еще хотите что-то спросить?

Собеседница кивнула, закусив верхнюю губу, она думала о том, насколько ей легче разговаривать с этим стариканом, чем со сверстником Вадимом.

— Вот я, например, вела дневник. Ну не я, а пусть моя подруга…

— Понимаю, понимаю. Сначала мы и за этими, тайными календарями охотились. Но потом выяснилось, что бояться тут нечего. Во-первых, не все их вели до Плеромы, во-вторых, когда отдельные умы начали соображать, что это способ контролировать время хотя бы в больших кусках, уже прошло слишком много времени от начала Плеромы, и людям было уже не сговориться, какой теперь день на дворе. Так что эти тонны исписанной бумаги — вещь совершенно неопасная для режима, хотя кое для кого утешительная лично.

— Вот сволочь, — очень тихо сказала Люба.

— Что, что?! — иронически улыбнулся генерал.

— Ничем ее не пронять.

Генерал опять улыбнулся, теперь уже философски.

— Ничем. Испробовано все. Остается одно — жить в предлагаемых обстоятельствах, тем более что обстоятельства, за исключением нескольких мелких деталей, вполне комфортны.

Вадим появился на застекленной галерее, что опоясывала на высоте нескольких метров шар музея остановленного времени.