С этим вердиктом и было прожито большое количество времени. Удалось, в общем-то, уже совсем полностью смириться, тема закрыта навсегда. Но вот буквально вчера на господина Крафта обрушилось одно известие. Оно сорвало его с насиженного места и швырнуло снова на каспийские пески.

Такое известие, такое… сначала Иван Антонович был до чрезвычайности озадачен, потом пришел в сильнейшее волнение, после чего впал в состояние, похожее на ступор. В конце концов, он взял свою голову в руки. Что это было за известие?

Линия мгновенной доставки выбросила на его письменный стол, заваленный несчастными черновиками, большого размера конверт. Уже это, само по себе, было необычно. В Новом Свете сообщались иными способами, хотя и этот древний был не отменен. Чей-то вычурный жест? Скорей всего. Иван Антонович взял нож для разрезания бумаги, у него был и такой, и конверт вскрыл. Из него выпал лист бумаги, десять на двадцать сантиметров. Репродукция детского рисунка. На рисунке была с неприятным неумением изображена радуга. И пляшущие под ней детишки. Никаких подписей, надписей и вообще письменных следов ни на лицевой части репродукции, ни на ее обратной стороне, ни на конверте не обнаруживалось. Только стандартный, механически набранный адрес. Н-да. Радуга. Детишки. Сколько их? Трое. Иван Антонович был уже в том возрасте, когда почти все сюрпризы кажутся неприятными. Искажающими привычную, хоть и не радостную, картину мира. Недаром там есть эта составляющая — «сюр».

Чья-то глупая шутка?

Чья именно?

Бандалетов не шутник. Кто-то из старых друзей? Да, какие там старые друзья! Таким все поросло быльем. И потом, глупые шутки себе позволяют не столько старые, сколько глупые друзья. А всех дураков в своей жизни Иван Антонович держал на расстоянии с помощью безукоризненно вежливого обращения. Одноклассники? Нет, нет, нет, все это не то. Может, Лазарет шутит? В связи с каким-нибудь юбилеем заслуженного работника Крафта. Чудовищно нелепое объяснение. Но какое-то все же найти надо, иначе пропадет аппетит. И тут Ивана Антоновича ошпарило: Радуга!

И пляшут под ней как раз трое детишек. Радуга — это «Радуга»! А под кособокой цветной крышей трое молодых студийцев. И тогда, что это означает?!

Воскрес!

Довольно долго Иван Антонович сидел с закрытыми глазами, посасывая пустую трубку. Надо успокоиться! Но заклинание не действовало. Нет, надо не успокоиться, а действовать! Это не просто послание, это, возможно, тест на сообразительность и дружескую памятливость. Гарринча наконец не просто откопан из могилки, а уже и опознан. И теперь, проходя курс обычной реабилитации, нащупывает связи со своим прошлым. Мать, сестра, какая-нибудь запавшая в душу девица, и, конечно, друзья. Правда, неизвестно, сколько их у него. Вся неофициальная литературная Москва была у него в приятелях. Да нет же, по «Радуге» он дружил только с двумя провинциалами из Козловска и Калинова. И какую реакцию он решил вызвать этим сигналом? Все, кто любит меня, ко мне? Почти наверняка так. Только, куда это «ко мне»?

Иван Антонович еще раз внимательно изучил конверт и репродукцию. Больше не отыскалось никакого, даже самого ничтожного значка-зацепки. Значит, расчет на дружескую сообразительность. Причем, судя по всему, соображать надо быстро. Здесь что-то вроде соревнования. Бандалетов наверняка тоже получил такой же рисуночек. Кто первый примчится на зов, тот и лучший друг.

Для начала Иван Антонович все же закурил. Потом напряг ум. И в таком состоянии пребывал довольно долго. Сидел в кресле, прогуливался по квартире, поглядывал в окно. Решения, которое бы ему понравилось своим изяществом и лаконичностью, в голову не приходило. Это даже вызвало некоторое раздражение против давно взыскуемого друга. Зачем все эти сложности? Нельзя ли было просто зажечь экран и крикнуть: «Ребята, я здесь!».