Для Ивана Антоновича этот скромный бунт морской воды был косвенным подтверждением того, что он на правильном пути, делает то, что и надо делать. Не вынимая трубки изо рта, он наклонился и закатал штанины, подставляя бледные сухие голени под струи колкого летучего песка, который несся параллельно поверхности пляжа силою штормового ветерка. Это было необычное ощущение, как будто стоишь по колено в кипятке.

Калиновский литератор был уже второй раз в каспийских краях. Первый раз он появился здесь Бог весть в какие поры, почти сразу же после того, как воскрес и разобрался хотя бы в самых общих чертах в системе устройства Нового Света. Легенда о гибели Гарринчи имела, как дракон, три головы. Они назывались Сумгаит, Чусовая, Бирюлево. Именно в этих местах он мог погибнуть, не оставив никаких информационных следов, а только безымянный труп. Это было вполне возможно. Ваня Крафт помнил, что у поэта-футболиста были постоянные проблемы с паспортным столом. Только получив документ, он его почти сразу же терял. Вполне возможно, что и в момент гибели он мог оказаться бездокументным. Так что у воскресителей, напавших на его останки, не было никаких шансов выяснить, кто он такой. Так что Гарринча мог вполне зависнуть в одном из санаториев для безымянных, так называемых Эдемах, что возникли во множестве как результат первоначального, бездумного воскресительства. С тех пор эти санатории являются резервуарами надежды для тех, кто ищет по свету родную кровиночку. В этих домах сытой, бездумной скорби всегда полно посетителей. Они бродят по цветущим аллеям от беседки к беседке и всматриваются в черты бессмысленно улыбающихся существ. Эта работа очень тяжела психологически. Иван Антонович прекрасно помнил свои ощущения после двухчасового блуждания меж совершенно чистыми душами. Такое ощущение, что высосан до последних глубин своего я этими жаждущими взглядами. Говорят, что-то похожее испытывали раньше люди после посещения детского дома, где каждый взгляд молит — усынови!

Одно время была модной теория «вторичного одушевления», то есть, как говорили многие врачи, надо позволить этим «чистым доскам» зажить новой ментальной жизнь. Пусть они с самого начала, с мельчайших крупинок нового жизненного опыта начинают строить свою вторую личность. Эта теория хорошо работала только на детях до двух лет. Попав в новые семьи, они вырабатывались со временем в какие-то достаточно полноценные человеческие субъекты, хотя и не лишенные специфических странностей. Попытки же зародить менталитет у взрослого человека приводили практически во всех попытках к сложным формам безумия. Искусственно надстраиваемая личность вступала в сложнейшую борьбу с остатками личности прежней, коренящейся в подвалах и пещерах изначального сознания. И это было мучительное зрелище. Самой страшной инфекцией для этих сознаний была обыкновенная любовь. «Он никто» влюблялся смертельно в «никто она», это возбуждало процессы обвальной новоидентификации, одновременно в тысячи раз обостряя конфликт с реликтовым «я». Это было почти всегда страшно, а то и отвратно. В конце концов, было решено — гуманнее и проще просто консервировать при помощи мягкой химии состояние табула раса. До того момента, когда придет реальный родственник и скажет: «Это мой Вася». И вяло-рассеяный взгляд нальется живым, сознательным пламенем. Около пяти процентов «сирот» обретали таким путем себя. Не такой уж несчастный процент.

Иван Антонович облазил после воскрешения все санатории Северо-Восточной Сибири, Закавказья и Москвы, заглядывал в тысячи глаз, но Гарринчи среди них не было. Гарринча, мужчина в возрасте 25-30 лет, худой, белобрысый со длинным шрамом в правом углу рта. Такого не встретилось. Иван Антонович был в этом уверен, хотя бы еще и потому, что, по его сведениям, и Тихон Савельич проделал ту же самую телемахиду, несмотря на семейство, лишний вес и довольно циничный характер.