В тот вечер старик лег спать раньше обычного.

Хотя он и положил в постель грелку, он долго не мог согреться, и потому ему никак не удавалось уснуть.

На следующее утро он проснулся весь в поту, ему было трудно дышать. Еще не рассвело. И все же отец встал, затопил плиту, согрел себе отвар и переменил влажные простыни.

Страх подгонял его, и он все старался делать побыстрее. Несколько раз на него нападал кашель, и в горле клокотала мокрота.

— Только этого еще недоставало… Только этого… И никого рядом, я один.

Прежде чем снова лечь, он открыл ставни. Откинувшись на подушках, он ждал наступления дня. Теперь дождь сменила изморось, и, когда отец, открывая ставни, высунулся из окна, он ощутил на руках и на лице ее мельчайшие капли. Слышно было только, как в большой цинковый бак из водосточного желоба льется вода.

— Если я не смогу выйти на улицу, бак переполнится и вода потечет в погреб.

К окнам прильнула тьма, синевато-зеленая тьма; ее прорезали далекие огоньки фабрики, которая только угадывалась за каменной стеной Педагогического училища.

Небо чуть заметно посветлело.

Это не было даже предвестие дня, а скорее медленное преображение ночи. Прежде невидимый, дождь теперь начал обозначаться за стеклами.

Отец встал и подбросил несколько поленьев в топку. На фоне темного неба чуть поблескивали мокрые крыши Педагогического училища. Но сад как будто сгинул. Ночь не желала отступать. Она припала к земле, оцепила дом, который, казалось, ничто не связывало с окружающим миром. Всего несколько метров сада отделяли дом от дороги, но и этого было достаточно, чтобы отец все время чувствовал себя совершенно одиноким, отданным во власть терзавшей его лихорадки. В груди у него нестерпимо жгло, и в то же время по потной спине пробегал озноб. Он стал спиной к плите и ухватился руками за медный прут, подставив поясницу теплу, исходившему от топки, почти касаясь икрами раскаленной решетки, за которой роняли слезы дрова. Из-за ненастья тяга была плохая, и поленья чуть тлели.

— Черт побери, я один, совсем один… Так вот и околею… Околею без всякой помощи.

Эти слова он произнес без гнева, просто ему нужно было что-то сказать, чтоб отступили ночь и тишина. Он произнес их потому, что только они и пришли ему на ум.

Но при этих словах перед отцом в полумраке возникло лицо Жюльена и, главное, ласковая улыбка Франсуазы.

Он стоял у плиты в нижнем белье, накинув поверх рубахи свою шерстяную куртку.

— Все-таки надо одеться, — пробормотал старик. — Кто знает, как все обернется.

Он подошел к кровати, надел носки и брюки и снова вернулся на кухню. Есть ему не хотелось. Он только выпил еще чашку липового отвара. Свернул сигаретку, закурил, но после первой же затяжки закашлялся. Подождал, пока сигарета погаснет, стряхнул пепел, а окурок положил в жестянку с табаком.

— Если я уж и курить не могу, что мне тогда остается?

Ложиться в постель ему не хотелось. Старику казалось, что он этим навлечет на себя хворь. Он взял одеяло, завернулся в него и опять подсел к огню. И стал вглядываться в дорогу, которая медленно проступала из темноты. По правде говоря, отец никого не ждал. Разве только Робен мог пройти там, но он никогда не выходил из дому в такой ранний час.

Оттого, что отец глядел в одну точку, глаза у него начали болеть, веки отяжелели, замигали, потом совсем закрылись. Время от времени старик кашлял. Когда он вставал, чтобы сплюнуть в топку или подбросить полешко, он чувствовал, что ноги у него подкашиваются. Перед глазами летали черные мухи.

Когда поздним утром его зашла навестить госпожа Робен, отец дремал на стуле.