Вышесказанное изрядно осложняется тем нижеприводимым обстоятельством, что в качестве свидетеля обратного, то есть служанки, которая могла бы сказать, что нет, не могла я никуда в подвал пойти, ну, например, ящики тягала, – в этом качестве допрашивать уже некого, потому что служанки нет. Она умерла во время родов, а труп не нашли. Это нехороший эпизод. С него толку нет. Мы в этом направлении не будем больше рассказывать.

Помнится, потом бы были приглашены на заседание предметной комиссии по кометным исследованиям. Она туда входила, такая уже желтоватая старуха, что само по себе – её вхождение – было не ахти как приятно. Время было не из простых, насчет чего и была создана предметная комиссия, что очень само по себе серьёзно, потому что аргумент королевы, заключенный в том, что комиссия, занимающаяся чем-либо беспредметным, лишена всякого смысла, был признан непревзойденным; как мы уже упомянули, она умилительна в своем всемилостивом благе.

Имеются в определенных кругах слухи, что тогда, в тот момент нашего душераздирающего слияния под снег и ветер, кометную и предметную старуху видели среди всех нас на площади, что вдвойне неприятно – ну, что, что ей там было делать среди всех?.. Могла в сторонке постоять, ничего бы не стало. Люди, от которых я никак не ожидал, что они – её сторонники, утверждают, что ничего, просто так она была там. Я, например, говорил Шопену, что еще неизвестно, зачем она приходила на площадь, от таких людей никогда не знаешь, чего ожидать, каких мотивов; а мотивы, говорил я ему, ведь очень часто серьезнее намерений, они глубже, опаснее и гнилее; а кто в них отдает себе отчет, в мотивах… – зачем, какого черта она туда приперлась?! Неужто не останется нам сферы чистого чувства?! Но Шопен только иногда улыбается, как старичок, а то и уносит с собой на другой берег ненадолго.

Я очень его любил и дальше, но многие из нас оказались так мимолетны. Сейчас я вспоминаю, что он принимал меня всего лишь как брата, не больше, хотя и не меньше. Как я потом оказался на пустой и больной улице, не понимаю. Куда было идти, какую стену обнять, где затихнуть?.. Оказывается, не было ничего просто своего. Там, где у других наступал отдых, у меня начиналась пауза. Напомню, что объяснять ничего мы не умели. В программе этого не было. Касательно счастья… ну, можно было попить пива с профессором, вы напрасно улыбаетесь, вы слабо понимаете, что тогда было профессор.

Её, старуху, потом о-оч-чень основательно пристроили, видать, покровитель нашелся. То есть, я бы на её месте и не знал, что желать еще.

Если честно, кто знал, что желать на нашем месте… А на её – тем более, мы же не она – ни в коем случае, как я уже сказал. Мы же честны. Она пристроилась, таким образом, по кометным исследованиям в комиссию магистрата, а потом, когда всё было перестроено в смысловом смысле, они как начали, так и занимаются по сей день прокладкой магистральных путей, зашли далеко, в тайгу, живут хорошо, домой возвращаться никто не хочет, надо же, что бывает. Еще и не то, говорят, бывает.

Вот одна из наших застольных бесед.

Во взаимном проникновении колец дыма, достаточно, впрочем, хрестоматийном, – в ненаигранном оцепенении и опустевшей пивной и рыбной полночи, когда людей, хоть и много, но становится постепенно помалу, по два-три – и далеко они все – самым важным вдруг становится поймать и не вылиться самому из главной мысли, которую сформулироватьтрудно, а очень хотелось бы, и поэтому лучше всего просто представить её себе в виде предмета значимого и исключительно предметного; луны и паруса, вобравших в себя все образы вечера пронесшегося, и восстающей из небытия ночи – символа жизни – каким предметом, преисполненным глубочайшего смысла, и является, на данный момент, сегодня ночью выполненный как в алебастре чей-то сегодня нос.

Нет девяностолетней литературоведши, которая непременно обозвала бы этот значительный и потусторонний образ как-то неприлично в память какого-то психиатра; и нет вообще никого – так что свободны, и спокойно, переливаясь в янтаре мыслей, мы опираемся какою-нибудь рукою на дым, входим в пространство моря, где этого носа привязано много к причалу, и канатов и спасательных кругов нашего чувства, которое при желании вольно называть любовью, а может, и ничем, и – смотреть, смотреть… Нос выстраивается разными горизонтами и удручает очень лишь то, что приходится всегда жить этажами, и коридорами, и комнатами: ни одна из перечисленных вещей структуре носа не соответствует, а соответствует ей разве что наша способность мыслить и переходы, а может, и выходы из жилья, вот только разве это и соответствует, я так скажу.