Вот одна из наших застольных бесед.

Во взаимном проникновении колец дыма, достаточно, впрочем, хрестоматийном, – в ненаигранном оцепенении и опустевшей пивной и рыбной полночи, когда людей, хоть и много, но становится постепенно помалу, по два-три – и далеко они все – самым важным вдруг становится поймать и не вылиться самому из главной мысли, которую сформулироватьтрудно, а очень хотелось бы, и поэтому лучше всего просто представить её себе в виде предмета значимого и исключительно предметного; луны и паруса, вобравших в себя все образы вечера пронесшегося, и восстающей из небытия ночи – символа жизни – каким предметом, преисполненным глубочайшего смысла, и является, на данный момент, сегодня ночью выполненный как в алебастре чей-то сегодня нос.

Нет девяностолетней литературоведши, которая непременно обозвала бы этот значительный и потусторонний образ как-то неприлично в память какого-то психиатра; и нет вообще никого – так что свободны, и спокойно, переливаясь в янтаре мыслей, мы опираемся какою-нибудь рукою на дым, входим в пространство моря, где этого носа привязано много к причалу, и канатов и спасательных кругов нашего чувства, которое при желании вольно называть любовью, а может, и ничем, и – смотреть, смотреть… Нос выстраивается разными горизонтами и удручает очень лишь то, что приходится всегда жить этажами, и коридорами, и комнатами: ни одна из перечисленных вещей структуре носа не соответствует, а соответствует ей разве что наша способность мыслить и переходы, а может, и выходы из жилья, вот только разве это и соответствует, я так скажу. Налейте еще, пожалуйста; закурите. Вы снижаете количество дыма… это неправильно. Всего должно быть столько, сколько есть, и не меньше, только больше; если мешает, можно из этого перейти в любой другой мир, но, возможно, там не будет точки с запятой, которой я так изящно пользуюсь. Разве что. Хотя – изобразительно-выразительное средство, оно конечно… После «смотреть-смотреть» многоточие – это для банальности…

Но иной раз меняется погода, и выворачивают душу в другую сторону ветра, а мы не готовы, и, честно говоря, каждый из нас отворачивается сам тоже и думает: а как, что же это такое случилось, кто это – мы? – не вижу никого, кроме себя соседнего, ну, разве вот только еще этого, рядом; какие из этого мы… кто-то дальше… Причал мокрый, его заливает, и каждый конструктивно сворачивает с этого, по которому так страшно идти, пути, и оказывается вдруг в маленьком и теплом, хоть немытом и прокуренном мы, с которым слегка стыдно, но это комплексы – и спокойно. А, туда не пойдя, мы тоже сделали дело, потому что, где конца нет, туда переться не надо. Переться надо только в места разные конкретные, кому на работу, кому пиво, кому в магистрат, а потом пусть все меняется, и так учит этому нас нос. “НОС”.

Яхта-с… Достойнейшая, интеллигентнейшая, интеллектуальнейшая!!

Да, клубы дыма, а между тем, хотел сказать вот что… Но я не успею, мне уже гораздо больше лет и возможностей, только интересно, что чем больше возможностей, тем меньше возможностей для их реализации… почему-то ж… Это отступление, по сути, является вступлением к репродуктору, который рамка зеленая и пластмассовая нашего с вами меня как мировосприятия в целом. На этом позвольте закончить повесть о репродукторе. Далее – эпилог. Здесь его не будет.

Компания наша сидит в виде туч и барашков, проплывающих среди ясного дня, хотя и в темном небе; понятно, что в темном, откуда ему другому взяться посреди ночи, правда, времени нет, мне так говорил мой близкий когда-то Друг, а теперь помощник Малого городского магистра. Я, кстати, очень вас умоляю, не понимайте все это неправильно, тривиально и мерзко – так, что Малый городской как бы меньше Большого городского магистра.