Неужели такое поведение достойно честного гражданина, к тому же военного?

Битэм посмотрел ему в глаза.

– Я не сомневаюсь в этом, – твердо заявил он. – Правда, я не имел понятия, что в день убийства сэра Фредерика Дюран был в Сан-Франциско, но если бы даже и знал… то… вы понимаете…

– Увы, не понимаю! – резко и коротко бросил инспектор Дуфф.

– Собственно, меня никто не может заставить пояснить, почему я поступал так, а не иначе, – продолжал полковник. – Но я поясню. Нет человека, который бы силой заставил меня признаться… я делаю это по собственной воле, никем не принуждаемый. За время долгого пути через Афганистан и пустыню Кевир… со мной произошло чудо. Я впервые в жизни испытал всемогущую силу любви. В течение всех этих долгих восьми месяцев труднейшего пути в невыносимых для любой леди условиях Эва была такая… вела себя так, ну просто трудно описать. Держалась молодцом, ни стона, ни жалобы. Сколько она, бедняжка, претерпела! Зной и холод, тряская повозка и раскачивающийся верблюд, песчаные бури и недостаток самого необходимого. И ни слова сожаления о том, что решилась на такие тяготы пути! Я видел: она держится ради меня, чтобы я не упрекнул себя, а ее улыбка, которой она встречала меня каждое утро – искренняя благодарность мне. Да чего там скрывать. Я просто влюбился в нее.

А все, что она сделала потом, как держалась эти долгие пятнадцать лет! Ради меня не могла остаться на достойной работе, меняла внешность и фамилии, терпела нужду. Да что там говорить, я просто обожаю эту женщину! Влюбился первый и последний раз в жизни. О своих чувствах я не смел ей говорить, ведь она была замужем за этим подлецом. Несколько раз советовал ей во всем признаться, чтобы избавиться от гнета Дюрана, но она боялась за меня. Вы слышали, она называла меня рыцарем и благородным человеком, но вот она-то действительно проявила благородство, о котором мне даже и слышать не приходилось! Пожертвовала ради меня молодостью, всей жизнью. И я ничем не мог ей помочь, не смел требовать от нее бросить негодяя мужа, должен был предоставить ей самой принимать такого рода решения. Когда в тот вечер она сбежала от подручных Флэннери, я помог ей скрыться, мистер инспектор. И я считаю, что поступил правильно.

Дуфф пожал плечами.

– Весьма специфическое представление о чести, – сказал он. – И тем не менее лично я… я желаю вам счастья.

И они крепко пожали друг другу руки.

– Благодарю! – произнес полковник, взяв в руки плащ. – Могу лишь добавить, да вы и сами понимаете, что по личным соображениям мне хотелось, чтобы полиция наконец добралась до Дюрана. Присутствующий тут сержант Чан позаботился о том, чтобы мое желание исполнилось. Сержант, примите от меня искренние поздравления и сердечную благодарность! Уверен, что такой подвиг совершили именно вы, я хорошо знаю ваш народ и не удивляюсь.

Чан поклонился.

– Эти слова навечно останутся в глубине моей души вечно цветущим и свежим цветком.

– Прощайте, мне пора, – попрощался полковник и вышел.

Дуфф взял в руки портфель сэра Фредерика.

– Вам бы хотелось ознакомиться с этими записями, сержант? – спросил он.

Чарли отрицательно покачал головой.

– Мое любопытство уже погашено подобно пожару в сильный дождь. Мы заглянули наконец за тот занавес, о котором упоминал сэр Фредерик.

– Почему же вы так печальны? Что вас огорчает?

– Как же не быть печальным? Ведь до ближайшей среды ни один пароход не отправляется в Гонолулу. Еще пять ужасных дней…

Дуфф рассмеялся.

– Знаете, Чарли, заметки сэра Фредерика я просматривал очень невнимательно.