– Я сейчас, дай мне пять минут, чтобы собраться.

   – Разумеется.

   Луиза мимоходом взглянула в зеркало, небрежно повязала шарфик. От этого, собственно, ничто не изменилось: те же мелкие кудряшки пшеничного цвета, те же усталые голубые глаза за тонкими линзами очков, и шелковый шарфик льдистой окраски не так уж подчеркивает их глубину, как божилась мама, когда привезла эту вещицу из Парижа.

   Она сложила нужные материалы и книги в самую большую папку, которая только подвернулась. Пусть Том видит, что она не просто так засиживается в кабинете допоздна. Что работы действительно много…

   Но все равно меньше чем хотелось бы. Луиза рада была бы, если бы ей и в самом деле нужно было писать статьи и готовить выставки вместо сна. Точнее вместо той мутной полубессонницы, которая наползала на нее по ночам, как огромная студенистая медуза.

   В залах каблуки особенно громко стучат по плитам пола. Луизе всегда нравилась эта особая акустика. Эхо будто раздвигает границы пространства, как сам музей раздвигает границы времени.

   К выходу нужно было идти через залы Южной и Северной Америк. В огромных помещениях с нереально высокими потолками царил полумрак. Далеко, в галерее, горел свет, но тут шептались тени. То есть Луизе думалось, что они могли бы шептаться. Если включить воображение. Самое подходящее место для тихого разговора теней… Слава богу, трудоголизм еще не довел ее до умопомешательства.

   Меньше всего ей нравилась диорама, изображающая быт индейского племени хопи. То есть при свете дня еще ничего, но в таком неверном свете далеких ламп… Жуть.

   Это Том мне мстит, с горечью подумала Луиза. Действительно, когда у него было хорошее настроение, он прекрасно помнил о просьбе Луизы не выключать свет в залах, через которые ей придется выходить. Наверное, на его месте я поступала бы точно так же.

   Лицо индейца-охотника – восковая маска, обрамленная шелково-черными волосами – на этот раз выражало какое-то мрачное удовлетворение. Луиза перебрала в памяти события сегодняшнего дня – нет, никаких фатальных ошибок.

   – Так чего же ты злорадствуешь, а, парень?

   Глупо, конечно, разговаривать с манекенами, и Луиза была благодарна судьбе за то, что ее некому подслушать и упрекнуть в психической неуравновешенности, но бывали моменты, когда проще что-нибудь ему сказать, чем молча выдерживать взгляд черных, мастерски сделанных стеклянных глаз.

   Слава Всевышнему, индеец и на этот раз ничего не ответил.

   Луиза с неестественно прямой спиной прошествовала мимо него и его трогательного семейства: молодая женщина, склонив голову, чинила какую-то одежду – из настоящих,между прочим, оленьих шкур – опять же настоящей костяной иглой. Подле нее возились двое смуглых черноволосых малышей, и девочка что-то рисовала на земле прутиком: вероятно, объясняла младшему братишке устройство их мифического мира…

   Да, у него чудесные дети. И нежно любящая его жена. Хотя его на самом деле никогда и не было…

   Луиза подчеркнуто дружелюбно простилась с Томом и вышла в лондонский вечер.

   Он не поразил ее: прохладная морось висела в воздухе, как туча мелких тропических насекомых. Нет, плохое сравнение, подумала Луиза: слишком уж нетропический здесь климат, да и капельки холодной влаги вовсе не так страшны. Хотя назойливы сверх всякой меры.

   Свет от фонарей, будто не в силах пробиться через это толстое влажное одеяло, не лился, а неподвижно висел в воздухе – тоже маленькими голубоватыми и зеленоватыми облачками. Служебный выход располагался с обратной стороны здания. Если бы Луиза вышла на площадь, столица Британии все равно вскружила бы ей голову вечно праздничной иллюминацией.