Именно здесь Гитлер выбрал место главного удара, который был бы реваншем за поражение под Сталинградом. Сверхсекретный приказ, отпечтанный всего в тринадцати экземплярах и предназначенный для самого узкого круга высшего командования, определял его задачу: «Я решил, как только позволят условия погоды, провести наступление «Цитадель»… Оно должно завершиться быстрым и решающим успехом. Наступление доляшо дать в наши руки инициативу на весну и лето текущего года».

Для сокрушения нашей обороны на Курской дуге была собрана огромная ударная сила. Разведчики доносили о подтягивании к линии фронта отборных гитлеровских дивизий. Шли эшелоны с «тиграми», «пантерами», «фердинандами».

Но Гитлер не смог создать на Курской дуге нужного ему решающего перевеса. План его был разгадан. Советское командование решило в упорной обороне измотать, обескровить противника, чтобы затем перейти в контрнаступление.

Однако никто не преуменьшал страшной силы танковых лавин, которые должны были обрушиться на нашу оборону. Напряжение все нарастало. В полосе Центрального фронта июнь был месяцем жарких воздушных схваток и предгрозового затишья на земле. С воздуха было замечено передвижение к нашему переднему краю особенно крупных соединений вражеской пехоты, артиллерии, танков.

О возможности близкого наступления противника командование фронтами было предупреждено Ставкой. 31 мая рейхскомиссар Эрих Кох разоткровенничался в своей резиденции перед гитлеровским офицером Паулем Зибертом: гений фюрера наметил место решающего удара, это будет прорыв в районе Курск — Орел! На другой день Москва уже знала об этом разговоре: «Пауль Зиберт» — легендарный разведчик Николай Кузнецов — передал сообщение через партизан.

В начале июля о последних приготовлениях к удару доносили и наши разведчики, и захваченные пленные. А на переднем крае воцарилась обманчивая тишина. 4 июля командир корпуса генерал Людников записал: «Стояла чудесная июльская пора среднерусской полосы: звездные ночи с пеньем курских соловьев и ясные дали с голубым небом». Вот в такую ночь на командный пункт Рокоссовского и был доставлен сапер Бруно Фермелло.

Разведчики лейтенанта Ивана Мелешникова захватили его на склоне холма, где прежде был сад совхоза «Тагино». Они ползли в высокой траве, и силуэты, смутно обозначившиеся в звездном небе, приняли сначала за кусты. Но один «куст» кашлянул, другой сердито прошептал по-немецки: «Тихо!»

Должно быть, в эту ночь на 5 июля гитлеровцы особенно опасались, как бы наши не захватили «языка». Еще не затихли автоматные очереди короткой стычки, когда на склон обрушился неистовый огонь. Но смельчаки с захваченным пленным отсиделись в глубокой воронке от авиабомбы.

Начальник разведки дивизии капитан Павел Григорьевич Савинов первым выведал у «языка» сообщение чрезвычайной важности. Пленный был немедленно отправлен в штаб армии, оттуда — в Свободу.

Да, командование знало, что гитлеровцы вот-вот начнут наступление. Но когда именно? Пленный назвал время: сегодня, 5 июля, в три часа пополуночи. Их, саперов, послали готовить проходы в минных полях.

Решение надо было принимать без промедления. И командующий фронтом отдал приказ о заранее запланированном упреждающем ударе.

Одно из пятисот орудий, открывших огонь по готовящемуся к атаке врагу, поднимает ствол у бывших монастырских ворот. Стодвадцатидвухмиллиметровая корпусная пушка. Подлинная, действительно участвовавшая в Курской битве, не просто однотипная. А напротив нее подлинная же семидесятишестимиллиметровая противотанковая, одна из тех, что на курской земле вступили в поединки с устрашающими махинами «тигров».

И за бывшей же монастырской стеной памятная стела, где поименованы все воинские соединения фронта, участвовавшие в сражении.