Кабир забирается в вертолет и возвращается на Манхэттен, где его ждет горячее, хотя и серьезное свидание. Я иду на тренировочную площадку, чтобы попрактиковаться в паттингах и заодно прочистить голову. Идя туда, замечаю Патришу: она спускается с холма. Потом направляется ко мне, расправив плечи. Лицо у нее мрачное. Не нужно быть знатоком языка тела, чтобы понять: с ней что-то не так.

Я быстро улавливаю подобные состояния, поэтому спрашиваю у сестры:

– Что-то случилось?

– Ты позволяешь мне быть пугливой трусихой.

– Масло масляное, – отвечаю я.

– Что?

– По определению, пугливая уже означает трусиху. Так что называй себя либо пугливой, либо трусихой. А пугливая трусиха – это перебор.

– Вин, я серьезно, – заявляет она и скрещивает руки на груди.

Подумываю, не сказать ли ей, чтобы любила меня со всеми недостатками, но воздерживаюсь.

Патриша берет клюшку (для тех, кто в теме, это айрон, «девятка») и начинает ходить взад-вперед.

– После нашего разговора я вернулась в приют, где мы помогаем пострадавшим подросткам. Вин, это моя работа. И ты об этом знаешь. – В ее голосе проскальзывает пафос; я молчу. – Может показаться, что с недавних пор я только и занимаюсь разным административным дерьмом, собирая деньги на свою благотворительность. Но в конечном итоге все это делается ради подростков, которых мы спасаем, поскольку больше им никто не поможет. И в этом миссия «Абеоны». Мы помогаем несовершеннолетним, попавшим в беду. Это ты понимаешь?

– Конечно понимаю.

– И ты знаешь, чтó привело меня на этот путь?

– Да. Я читал твою брошюру.

Патриша продолжает ходить, однако слово «брошюра» заставляет ее вскинуть голову.

– Что?

– Ты прошла через суровые и жестокие испытания. Это заставило тебя осознать необходимость помощи другим.

– Да.

– Невзирая на пережитые тобою ужасы, тебе повезло. У тебя были средства и поддержка, что помогло тебе пережить трагедию. Нынче твоя миссия заключается в том, чтобы помогать тем, кто оказался менее удачлив.

– Да, – снова подтверждает Патриша.

Я взмахиваю руками, словно говоря: «И тем не менее».

– Зачем ты наговорил мне про чтение брошюры?

– Мне думается, там выложена не вся история.

– Как это понимать?

– Тобою двигало что-то большее, чем осознанная потребность помогать другим.

– Вроде?

– Вроде чувства вины, какое испытывает выживший, – отвечаю я. – Ты сумела бежать из Хижины ужасов. Остальным девушкам это не удалось. – Патриша молчит, и я продолжаю: – Теперь ты считаешь, что у тебя долг перед этими девушками. Проще говоря, эти жертвы преследуют тебя, поскольку у тебя хватило дерзости остаться живой. Именно это и движет тобой, Патриша. Не столь уж важно, что у тебя были средства, а у других нет. Ты выжила и, как бы иррационально это ни звучало, коришь себя за то, что живешь.

Патриша хмуро смотрит на меня:

– Да, не зря ты в Дьюке получал высшие баллы по психологии. – (Я жду.) – И ты знаешь, почему мне сейчас так паршиво?

– Могу высказать предположение.

– Валяй.

– После нашего разговора ты вернулась в «Абеону», но не поднялась в свой начальственный кабинет, а засучила рукава и, образно говоря, вышла на поле. Тебе вдруг остро захотелось ощутить свою причастность, вернуться к корням. Можно подобрать еще какое-нибудь банальное сравнение. Ты жаждала действий.