|
Кровать отделана красным деревом и устлана вышитым кружевным покрывалом. Надо признаться, кровать слишком уж доминирует в пространстве спальни; четыре ее столбика почти царапают потолок, но она создает настроение.
На восходе Кэтлин целует меня в щеку и шепчет:
– Найди мерзавца, который его убил.
У меня нет желания мстить за Рая Стросса, особенно если учесть его возможную причастность к одному или нескольким пакостным делам. Я перечисляю в хронологической последовательности: кража произведений искусства, принадлежащих моей семье, убийство моего дяди и похищение моей двоюродной сестры.
Отсюда вопрос: что нужно лично мне во всей этой истории?
Я встаю и принимаю душ. Вертолет уже готов. Когда он опускается в Локвуде, я вижу отца. Он ждет меня. На нем синий блейзер, брюки цвета хаки, мокасины с кисточками и красный галстук «аскот». Так он одевается почти каждый день с небольшими вариациями.
Его редеющие волосы зачесаны назад. Он стоит, заложив руки за спину и приподняв плечи. Я вижу себя через тридцать лет, и зрелище мне совсем не нравится.
Мы обмениваемся крепким рукопожатием и неуклюже обнимаемся. У моего отца пронизывающие синие глаза, они кажутся всезнающими даже сейчас, когда его разум все более утрачивает былую ясность и дает сбои.
– Рад тебя видеть, сын.
– И я тебя тоже.
У нас одинаковые имена. Мы оба зовемся Виндзор Хорн Локвуд. Он второй, я – третий. Его называют Виндзором, меня, как и моего любимого деда, – Вином. У меня нет сыновей, только биологическая дочь, так что, если я, выражаясь словами отца, не «подниму ставки», третий Виндзор Хорн Локвуд станет последним. Я вовсе не считаю это какой-то большой трагедией.
Мы идем к дому.
– Я так понимаю, нашли картину Вермеера, – говорит отец.
– Да.
– Эти события плохо отразятся на нашей семье?
Странноватый вопрос для начала разговора, но я не удивляюсь.
– Не понимаю, каким образом.
– Прекрасно. Ты видел картину?
– Видел.
– Она не повреждена? – Получив успокоительный кивок, отец продолжает: – Потрясающая новость. Просто потрясающая! И никаких следов Пикассо?
– Нет.
– Скверно.
Впереди, слева от нас, стоит конюшня. Отец даже не поворачивает головы в ту сторону. Наверное, вы удивитесь, отчего я так много говорю про какую-то конюшню. Отвечу вам напрямик: я не должен был так поступать. Я вел себя неправильно. Я винил свою мать, и это было ошибкой. Теперь я понимаю. А тогда, будучи восьмилетним мальчишкой…
Как бы вам это объяснить и одновременно не показаться дураком…
Это было вскоре после похорон деда. Мы с отцом прогуливались и, ничего не подозревая, зашли в конюшню. Она оказалась ловушкой. Сейчас я это знаю. Тогда не знал. Но тогда я очень многого не знал.
Короче говоря, зайдя туда, мы увидели мою мать совершенно голой. Она стояла на четвереньках, а мужчина, находившийся с ней, трахал ее сзади.
Как жеребец кобылу.
Вижу ваши понимающие кивки. Этот случай многое проясняет. Так вы думаете, цокая языком. Теперь понятно, почему я не могу построить отношений ни с одной женщиной и рассматриваю женщин лишь как объект для секса. Теперь понятно, почему я боюсь получить душевную травму. И вот еще одна странность: вспоминая тот день, я вижу не мать на четвереньках, не руку любовника, держащего ее за волосы, и не ее выпученные глаза. Нет, отчетливее всего я вспоминаю побледневшее лицо отца, его приоткрытый рот почти как сейчас, после инфаркта, его потерянные глаза, глядящие в никуда.
Я уже говорил, мне было восемь лет. Мать свою я так и не простил.
Это меня злит.
Знаю, мое поведение было вполне понятным. |