– Нет, не совпадение.

– Вот я и хочу знать, зачем она приходила.

Порой отец ведет себя как напористый следователь. После инфаркта я редко видел его таким. Сейчас я рад его гневу, хотя тот и направлен прямо на меня.

– Есть взаимосвязь между кражей картин и тем, что произошло в ее семье, – говорю я.

Отец начинает удивленно моргать.

– Тем, что произошло в ее семье… – повторяет он и на несколько секунд замолкает. – Ты имеешь в виду ее похищение?

– И убийство дяди Олдрича.

При упоминании имени брата он вздрагивает. Мы молчим. Он поднимает бокал и долго смотрит на янтарную жидкость.

– Не понимаю, как это связано, – признается он; я выдерживаю еще одну паузу. – Ведь картины были украдены до убийства? – спрашивает отец.

Я киваю.

– Насколько помню, задолго. За месяцы? Или за годы?

– За месяцы.

– И ты усматриваешь взаимосвязь. Расскажи.

Я не хочу углубляться в детали и меняю тему:

– Что вызвало размолвку между тобой и дядей Олдричем?

Отец сердито зыркает на меня сквозь хрустальное стекло бокала:

– А это здесь при чем?

– Ты никогда мне не рассказывал.

– Наш… – Он подбирает слово. – Наш разрыв произошел задолго до его убийства.

– Знаю.

Я всматриваюсь в отцовское лицо. Большинство людей утверждают, что не замечают у себя черты характера, присущие родителям.

Я замечаю. И слишком даже много.

– Ты когда-нибудь задумывался об этом? – спрашиваю я.

– Что ты имеешь в виду?

– Если бы между тобой и Олдричем не произошел, – здесь я изображаю воздушные кавычки, – разрыв, не думаешь ли ты, что он был бы жив и поныне?

– Боже мой, Вин, о чем ты говоришь?! – Отец ошеломлен и уязвлен моими словами.

Я понимаю: мне хотелось его достать, и это у меня получилось.

– Ты когда-нибудь задумывался о такой возможности?

– Никогда! – с чрезмерным нажимом произносит он. – Почему тебе это так важно?

– Он был моим дядей.

– И моим братом.

– А ты вышвырнул его из семьи. Я хочу знать почему.

– Это было очень, очень давно.

Он подносит бокал к губам, но у него дрожит рука. Отец постарел. Увы, это обыденное наблюдение, хотя нам часто говорят, что процесс старения происходит постепенно. Возможно, так оно и есть, однако у моего отца это скорее напоминало падение с отвесной скалы. Он долго цеплялся за край, оставаясь здоровым, сильным, подвижным… а когда соскользнул, его падение было неотвратимым. Прямо по вертикали вниз.

– Это было очень, очень давно, – повторяет отец.

В его голосе звучит неподдельная боль. Взгляд становится отрешенным. Такой взгляд был у него в тот злополучный день, когда мы зашли в конюшню. И вот опять эта давняя отрешенность в глазах. Я вижу, куда он смотрит. Когда-то на том месте висела потрясающе красивая черно-белая фотография Локвуд-мэнора. Ее сделал мой дядя Олдрич где-то в конце семидесятых годов прошлого века. Как и дядя, фотография давно исчезла. Вплоть до сегодняшнего утра я не задумывался о том, что художественный вклад дяди Олдрича в убранство дома удалили из семейного гнезда сразу же после того, как его самого вышвырнули оттуда.

– Ты говорил, причина касалась денег, – напоминаю я. – Ты подозревал, что дядя Олдрич их промотал или присвоил. – (Отец не отвечает.) – Это правда?

– А какая разница? – сердито огрызается отец.