Как часто говорит Майрон: «Хочешь насмешить Бога, расскажи Ему о своих планах».

– Я знаю, вам нужно поговорить наедине. – В голосе Алины по-прежнему улавливается португальский акцент. – Пойду прогуляюсь.

Алина широким шагом удаляется. На ней спортивные брюки, облегающая спортивная майка из лайкры и кроссовки. Я провожаю Алину взглядом, восхищаясь ее фигурой. Патриша подходит ко мне:

– Пялишься на мою мамочку?

– Она еще и моя тетка.

– Это не ответ.

Я целую сестру в щеку, и мы входим в холл, где убили ее отца. Мы оба не суеверны и потому не боимся неудач, призраков и прочей чепухи, заставляющей людей держаться подальше от таких мест. Меня интересует нечто более конкретное – воспоминания. Патриша живет здесь одна. Она видела, как на этом месте убили ее отца. Разве это не основание, чтобы сторониться холла? Когда-то давно я задавал ей такой вопрос. Она ответила: «Мне нужны эти воспоминания. Они меня стимулируют».

Преданность делу, которым она занимается, порой кажется маниакальной, но это можно сказать о любых достойных начинаниях. Патриша и созданная ею «Абеона» творят добро. Всерьез. Я хорошо знаю ее работу и оказываю сестре поддержку.

Я рассказываю ей обо всем, что сумел узнать.

Одна стена холла превращена в своеобразный мемориал, посвященный отцу Патриши. Дядя Олдрич весьма серьезно относился к фотоискусству. Я мало разбираюсь в критериях оценки этого жанра, но дядины снимки считаются профессиональными и талантливыми. Стена густо увешана рамками с черно-белыми фотографиями, в основном сделанными в долгий период его пребывания в Южной Америке. Тематика снимков разная: пейзажи, городские сценки, индейские племена.

Довершая описание этого святилища, скажу, что рамки с фотографиями окружают единственную полку, где стоит всего один предмет – любимый фотоаппарат дяди Олдрича: немецкий «роллейфлекс» прямоугольной формы и с двумя объективами. Снимая таким аппаратом, его не подносят к глазам, а держат на уровне груди. Вспоминая Олдрича, я отчетливее всего вижу его с «роллейфлексом». Надо сказать, что даже в дни дядиной молодости этот фотоаппарат считался безнадежно устаревшим. Помню, с каким вниманием дядя делал портреты членов семьи и виды поместья. Но об этом я уже говорил.

– И каков наш следующий шаг? – выслушав меня, спрашивает Патриша.

– Хочу поговорить с бывшим ночным охранником в Хаверфорде. Во время ограбления его связали.

– Зачем? – хмурится она.

– Между кражей в Хаверфорде и тем, что случилось в этом помещении, есть какая-то связь. Нужно вернуться в прошлое и проанализировать события.

– Пожалуй, в этом есть логика.

Судя по голосу, Патриша сомневается. Я спрашиваю почему.

– Я никогда не стремилась оставить случившееся целиком в прошлом, – говорит она, тщательно взвешивая каждое слово. – Но с годами мне удалось перенаправить энергию трагедии.

Я подтверждаю, что так оно и есть.

– Мне… мне просто не хочется нарушать устоявшийся порядок вещей.

– И ты даже не хочешь узнать правду? – спрашиваю я, сознавая излишнюю мелодраматичность своих слов.

– Конечно же мне любопытно. Я всегда хотела справедливости. Но… – Она замолкает, не договорив.

– Интересно, – произношу я.

– Что?

– Мой отец тоже хочет, чтобы я перестал в этом копаться.

– Да ну тебя, Вин! Я ведь не прошу тебя перестать. – Затем, подумав, она добавляет: – Твой отец забеспокоился, что все это не лучшим образом отразится на семье?

– Извечная причина его беспокойства.