Он отошел от дыры и уселся в противоположном конце сеновала, где царил густой буроватый сумрак. До него не раз доносились голоса людей из Дома Арне, идущих куда-то по своим делам. Он слышал, как мимо проходили женщины, негромко пересмеиваясь; их голоса вдруг отчего-то напомнили ему о матери. Он слышал и мужские голоса, но они были слишком далеко, чтобы разобрать, о чем говорят. Один раз мимо сарая стремительно простучали копыта.

Все эти звуки влетали ему в одно ухо и вылетали в другое; Халли не двигался, просто сидел, глядя в никуда. Благодаря ивовому отвару боли в теле приутихли, но онемение не прошло. Набив брюхо, он ощутил внутри пустоту — она была вызвана не недостатком пищи, а отсутствием каких бы то ни было эмоций. Гнев, ненависть, горе, страх — все эти чувства, которые непрерывно клубились у него в душе, гнали его вперед на протяжении нескольких недель, переполняли и направляли его мысли, — теперь исчезли, испарились, оставив по себе лишь отпечаток, след на поверхности души.

В течение предыдущего дня Халли было не до размышлений, но теперь он понимал, что утратил весь пыл еще до того, как выбежал из комнаты Олава. Он обнаружил, что не способен убить, что весь его поход был предпринят на основании совершенно ложных предпосылок, и это открытие выворотило все его чувства наизнанку. Он был потрясен тем, насколько плохо себя знает, и все идеалы, которыми он дорожил так долго, разлетелись, точно опавшие листья. Оказалось, что он физически не способен отомстить за родича, не способен выполнить то, чего требовали убеждения героев. Конечно, Олав все равно погиб, более или менее случайно — Халли не сомневался, что горящий гобелен сделал свое дело, — но что с того? Размышляя об этом, Халли не испытывал ни малейшего удовлетворения.

Многое из того, во что он верил, пострадало в этой комнате, и не в последнюю очередь — его отношение к любимому дяде. Халли очень не хотелось верить в историю, рассказанную Олавом, но он не мог отрицать, что это совпадало с услышанным им ранее, еще дома. Бродир в юности был опрометчив, из-за него они лишились большого участка земли… это все он слышал от родных. Правда ли, что он был убийцей? Этого Халли не знал. Но что дядюшка действительно когда-то опозорил Дом Свейна и навлек на себя гнев людей Хакона — это было очевидно.

И вот теперь Халли пошел по стопам Бродира и Олава. Еще один человек погиб, Дом сгорел — или едва не сгорел… И ради чего? Сейчас, сидя на сеновале, Халли не мог ответить на этот вопрос.

И что ему теперь делать? Куда идти? Единственный светлый момент во всей истории — это что преследователи его не узнали. Во время погони он был слишком далеко. Но если он попадется, если они обнаружат его в нынешнем виде… Халли надул щеки и выдохнул. Что ж, Ауд его спасла. Если он до сих пор жив, то только благодаря ей.

Он вспомнил ее лицо, возбужденное, озаренное утренним солнцем… Она ни о чем не подозревает. Не подозревает, что он натворил. Ну и не надо ей это знать! Халли выпрямился, решительно выпятил подбородок. Ни к чему втягивать ее во все это. Когда она вернется с одеждой для него, он поблагодарит ее и уйдет. Не следует подвергать ее еще большей опасности. Ничего он ей рассказывать не станет.

Он все еще был погружен в мимолетное ощущение благородной меланхолии, как вдруг на лестнице зашебуршились и показалась белокурая голова Ауд с растрепанной косой. Девочка запрыгнула наверх и присела рядом с люком, тяжело дыша, раскрасневшаяся от напряжения. Она держалась неестественно прямо, лицо у нее было бесстрастное, но глаза возбужденно блестели. Она посмотрела на Халли так, как никогда прежде не смотрела. Воззрилась, а не посмотрела.

Через некоторое время Халли решился спросить:

— Э-э… ну что, тебе удалось добыть одежду?

Она отрицательно качнула головой, не сводя с него пристального взгляда. Халли прокашлялся.