Так что глубокомысленные изыскания возчика возникли не на пустом месте и не напрасно Нуту встревожили. Другое дело, что мессалонская принцесса не умела оценить чистосердечную любознательность подвыпившего дядьки. По беспредельному своему добродушию он признавал заслуживающим снисхождения существом даже немца.

Откуда это было знать заморской принцессе? Прыжок в пропасть, нервное потрясение перевернули все в душе Нуты, обнажив несвойственные ей прежде черты, в повадках ее явилось нечто удалое, нечто отдающее даже беспамятством. Не заглядывая далеко вперед, с хладнокровием все потерявшего человека она принялась готовиться к побегу. Стащила с себя платье, собираясь закутаться в найденный в кибитке половик, но обнаружила, что изнанка дорогого бархата разительно отличается от лицевой стороны, и снова натянула то же платье, только навыворот. Так что получилось из принцессы нечто вполне несуразное и потому не вызывающее подозрений. Осталось только извлечь из ушей алмазные серьги, освободить от заколок и жемчужных нитей волосы да растрепать их и распустить по плечам, как у чернушки, подавальщицы из корчмы. Приспособила она к делу и половик — завернула на бедрах как поневу, то есть не сшитую юбку, которая держится одним поясом. Напоследок Нута догадалась скинуть башмачки, стащила чулочки и сунула это все в пустую корзину — возчику на память.

Выбравшись наружу через продранный бок кибитки, она протиснулась вдоль стены и попала в столпотворение, где приняли ее за свою, ничему не удивляясь. Двойная башня Крулевецких ворот помогла ей вспомнить дорогу, которой въезжали они с Милицей в город. Но все ж таки принцесса сообразила, что лучше держаться подальше от людного места, где посверкивают бердыши стражи, и подалась назад в путаницу бедных и грязных улочек.

Скоро однако Нута вынуждена была осознать, что положение ее, в сущности, безнадежно. Можно ли выбраться из чужого города, не имея ни помощи, ни подсказки? Как разменять на звонкую монету припрятанные под юбкой драгоценности? Куда податься и кому довериться? Она брела, не смея остановиться и присесть, едва поднимая глаза, чтобы осмотреться. Она позволяла себя толкать и только ежилась, задетая грубым словом, подлинное значение которого большей частью не понимала. Она давно проголодалась, но не замечала этого, равнодушно поглядывая на румяные расстегаи и кулебяки коробейников. Дурманящие запахи снеди наводили на мысль о чем-то забытом и теперь не важном.

К тому же выяснилось, что босиком далеко не уйдешь. Требуется немало изворотливости, когда на каждом шагу ощупываешь крошечной нежной ножкой камешки, кости, щепки и острые грани горшечных черепков. Нута заново осваивала науку терпения, а всякая наука постигается ведь не в один день.

И кажется, блуждала она долго — так ей представлялось, — а вышла туда же, где была: замкнувши круг, снова увидела в просвете между домами знакомые очертания двойной башни. Неподалеку на вздувшейся горбом улице, загроможденной к тому же непонятно для чего сложенными камнями, раздавались надсадные наигрыши волынки. Взбудораженная толпа принимала, должно быть, трубные звуки за властный призыв бирючей и потому запрудила проход, стеснив и Нуту.

Волынщик оказался ладный чернявый юноша в пышной куртке с разрезными рукавами, которые пришлось ему подвернуть из-за длины; щеголеватую шляпу он забросил на ленте за спину, поскольку шляпа тоже оказалась не впору, была мала и не держалась на вольных кудрях. Когда народу собралось достаточно, он отнял от губ деревянное дуло волынки, отер его ладонью и с невинным любопытством оглядел встревоженные лица сограждан.