Слабая улыбка тронула тонкие губы Седрика.

— Ах, молодость, молодость…

— Молодость и страсть, — добавил Клемент.

На миг лицо Седрика обрело такое выражение, словно он готов задать Клементу взбучку за непочтительность, но, поразмыслив, дворецкий лишь задумчиво вздохнул и понимающе покивал.

— Да, правда — молодость и страсть. Я уж и не помню, как это бывает.

— Я тоже не помню, — сказал Клемент, грустно покачав седой головой. Старики еще раз обменялись понимающими взглядами и разошлись, ухитрившись за полминуты сказать друг другу больше, чем за тридцать лет общения.

К тому времени Майлз был уже на втором этаже. Он почти бегом пересек зал, толкнул плечом дверь в приготовленные для молодых покои, вошел в украшенную цветами, озаренную свечами комнату и только тут опустил Викторию на ноги.

— Ну вот мы и дома, — проговорил он, вдыхая в себя нежный аромат ее кожи и нехотя убирая руки с ее талии.

Виктория огляделась. Ее блуждающий взор остановился на огромной постели под балдахином, застланной шелковыми простынями с вышитыми на них бутонами роз. Сдерживая приступ тошноты, она прохрипела:

— Ну, что? Ты прямо сейчас этим займешься?

Майлз сложил губы трубочкой, но свистеть не стал.

— Нет, я не буду «заниматься этим прямо сейчас». Что я на самом деле собираюсь сделать — уйти к себе, чтобы ты приготовилась ко сну.

Тут Виктории стало уже совсем худо.

— Наверное, у меня уйдет на это много времени…

Майлз кивнул, прекрасно понимая, что его молодая жена стремится оттянуть неизбежное.

— Я терпелив, Виктория. Я подожду, пока ты закончишь свой туалет, а пока пришлю тебе в помощь Хильди.

— Нет!

— Тебе не нужна служанка, чтобы раздеться? — Майлз не скрывал насмешки.

— Нет. Я хочу сказать… Я предпочитаю сделать это сама. Сегодня вечером. Ты понимаешь?

Честно говоря, Майлз так ничего и не понял, но он так устал, что спорить ему не хотелось. Поэтому он просто в очередной раз молча кивнул и вышел из комнаты, тихо прикрыв за собой дверь.

Он пересек холл, вошел к себе в спальню, и, сняв фрак, не спеша натянул темно-зеленую шелковую пижаму. Затем закурил сигару и плеснул в бокал бренди. Не зная, чем еще себя занять, он принялся бесцельно шагать по комнате, попыхивая сигарой и потягивая бренди. Когда бокал опустел, Майлз опять наполнил его, затем вынудил себя сесть и расслабиться. Прошел уже час, как он оставил невесту, и, по его мнению, у нее было достаточно времени, чтобы приготовиться к его визиту.

Еще раз критически осмотрев себя в зеркале, Майлз вышел из спальни и не спеша пересек холл. Оказавшись в трех шагах от двери в комнату молодой супруги, он вдруг услышал тихий плач, который сопровождался булькающими звуками рвоты.

Встревоженный, Майлз бросился к спальне и распахнул двери. Когда его глаза привыкли к полумраку, он разглядел Викторию. Бедняжка стояла у выдвинутого ящика комода, согнувшись в три погибели, и лицо ее было зеленее травы.

— Мне плохо, — пролепетала она, устремив на мужа исполненный стыда взор. — Пожалуйста, оставь меня. Я сейчас ни на что не способна.

Майлз не знал, смеяться ему или плакать. Девушка была настолько трогательна в этой своей слабости и так пьяна, что едва держалась на ногах. Но самое смешное — она все еще боялась, что Майлз может принудить ее к близости.

— Тебе плохо, — ласково сказал он, подойдя к ней ближе. — Сейчас я помогу тебе.

— Нет! Не нужно, не хочу, чтобы ты видел меня в таком состоянии. Просто уйди и оставь меня в покое.

— Чепуха — теперь я твой муж.