Расхожее выражение отдалось в нем пронзительной болью. Марк передернулся и рывком открыл оба крана. Едва не обрывая пуговицы, он снял с себя одежду и вытер ноги о скомканное белье. Вода окатила его волной озноба, и Марк нырнул с головой, чтобы согреться целиком. Но при его росте это никак не удавалось – колени упрямо вылезали наружу, как крымские Адалары.

– Тебе принести книгу? – спросила из-за двери мать.

«Нет!» – едва не вырвалось у него, но он ответил ровным голосом.

– Да. У меня на столе.

Он спохватился: хорошо ли спрятал отцовскую тетрадь? И решил, что не мог оставить ее на видном месте.

Мать просунула книгу в едва заметную щель. Уже года три она тактично не заглядывала в ванную, когда там был сын, и это всегда смешило его. Женская стыдливость, как и бесстыдство, полагал Марк, может принимать самые уродливые формы. Теперь ему не у кого было узнать: хорошо ли сложено его тело.

Положив томик Апдайка на стиральную машину, Марк снова вытянулся в воде и закрыл глаза. В детстве мать через день делала ему хвойные ванны, потому что Марк считался ребенком нервным и чересчур впечатлительным, и он был вынужден расслабляться в чуть теплой воде, изнывая от желания поиграть с пластмассовой лодочкой. Помнится, тогда даже поднимался вопрос о поступлении Марка в какую-нибудь спецшколу, где, как утверждала мать, в миллион раз меньше стрессов. Но отец сказал: «Нет». Марк уже не помнил его аргументов, но наверняка тот доказывал, что мальчик не должен быть изолирован от действительности. С младенчества он посмотрел вместе с отцом, который был то на сцене, то в зале, все современные спектакли, чтобы получше «узнать жизнь». Марк помнил эти постановки, но так до сих пор и не знал, что дети могут зарубить собаку ради пельменей.

Недавний разговор с матерью о грозящей им бедности был затеян Марком не всерьез. Ему и в голову не приходила идея действительно отправиться на заработки. То, что многие одноклассники где-то подрабатывали, вызывало в нем только гадливость: эти люди способны думать лишь о деньгах! Марк не высказывал вслух своих соображений по этому поводу, но себя чувствовал свободным от мелких страстей. Им было твердо усвоено от матери: нищие у магазинов – бессовестные люди, тунеядцы, выкачавшие все до копейки из системы социального обеспечения, и Марк знал, что мать имеет право судить их. О мигрантах, расплодившихся на улицах их города и сделавших его похожим на восточный базар, он и слышать не хотел. Среди мальчишек, моющих на стоянках машины, Марк узнавал известных в школе двоечников и с облегчением думал, что теперь их рожи не будут мельтешить перед глазами.

Он никому, даже Косте, не говорил, что в детстве его мать мела улицу. До сегодняшнего вечера Марк не задумывался: какова у нее зарплата? Она преподавала в институте культуры, а вскоре после смерти отца стала готовить и проводить чужие свадьбы. Сначала Марк был несколько обескуражен ее решением, но, поразмыслив, решил, что матери просто необходимо развлечься. Других объяснений он и не искал.

Теперь они пришли сами, и, защищая мать от неведомого судьи, Марк, словно заклятие, повторял: «Это же ее специальность… По крайней мере, она не торгует…»

Хуже этого он ничего и представить не мог.

* * *

– Так он и не спрашивал обо мне?

– Нет, – повторил Марк с плохо скрываемым злорадством. – Мы говорили совсем о другом.

Катина рука потянулась к браслету, и Марку захотелось выскочить из комнаты, лишь бы не слышать сухого пощелкивания застежки. Однако на этот раз она лишь поправила его, подняв так, что металл впился в кожу. Марк невольно потер собственное запястье. Он ожидал, что теперь Катя уйдет, но она только на миг отвернулась, и тут же ее лицо прояснилось.