Ее звонок слился с последним, шестым, ударом часов, когда Марк то ли с досадой, то ли с облегчением уже решил, что она не придет. Театрально распахнув дверь, он застыл перед нею в поклоне. Катя скользнула мимо и преувеличенно оживленно защебетала:

– Ах, мои лошади мчались как угорелые! Ветер унес мою новую парижскую шляпку с серебристой вуалью, и одна перчатка угодила под колесо экипажа. И еще туфелька! Моя хрустальная туфелька погибла под кирзовым сапогом какого-то мерзкого денщика!

Марк, не выдержав, расхохотался, хотя позже фраза о мерзком денщике показалась ему неприлично двусмысленной.

– Ну, ты готов, мой юный паж? – произнесла Катя уже другим, деловым тоном набирающего опыт референта. – Где твой плащ? Там ветрено. Пойдем, я покажу тебе свои любимые места.

– Какие в этом городе могут быть любимые места? – с удивлением сказал Марк, но она не ответила и поманила его за собой с загадочной улыбкой непредсказуемой феи.

Они бегом спустились по лестнице, – Катя опять, вопреки всем правилам, первой – и, громко хлопнув тяжелой дверью на добротной пружине, выскочили во двор.

– Вот! – выдохнула Катя, внезапно остановившись. – Это один из уютнейших дворов в нашем городке. Когда моя сестра вышла за твоего отца и поселилась здесь, я была совсем еще девчонкой и часто тайком приходила сюда.

– И что же в нем особенного? – недоверчиво спросил Марк. – В Европе-то, я думаю, дворики почище будут. Тебе не тяжко было возвращаться оттуда в родной свинарник?

Катя не стала возмущенно таращить глаза и бить себя кулаком в грудь. Взяв племянника под руку, она медленно повела его через двор, засаженный старыми могучими тополями, выискивая взглядом крупные сухие листья и с удовольствием наступая на них.

– Не поверишь, но я ужасно соскучилась, – со смешком ответила Катя и смущенно скривила губы. – Мы прожили там несколько лет, и все это время меня не оставляло ощущение, что я сплю и рискую проспать всю жизнь. А мне хотелось жить…

– Стоять в очередях, выслушивать гадости в свой адрес от любого торгаша, вдыхать аромат переполненных помоек, – с готовностью подхватил Марк.

– Ну и что? – запальчиво воскликнула Катя. – Зато я не скрываю того, что я русская. Знаешь, мне все время казалось, что стоит пожилым немцам, обычным прохожим, узнать мое имя, и они возненавидят меня.

Марк не сразу понял:

– Ну как же! Кать-ю-ю-шя!

– Ничего смешного! Ты и представить не можешь, каково это – постоянно чувствовать себя чужим в стране, в которой живешь.

Ему хотелось сорвать с нее маску страдалицы и крикнуть прямо в лицо: «Да я чувствую это уже семнадцать лет!» но Марк решил, что вчера и без того слишком разоткровенничался.

К счастью, Катя сама решила перевести разговор.

– Летом здесь всегда было множество одуванчиков, таких огромных, с длинными стеблями, – вспомнила она, оглядываясь.

– Их и сейчас бывает целое море…

– Я делала толстые венки в два ряда…

– К твоим волосам пойдет желтый цвет.

– А к глазам – голубой. Твой отец, когда сватался к Светлане, подарил мне такой прозрачный голубенький сарафанчик. Я его очень любила.

– Отца или сарафан? – со смехом уточнил Марк, но Катя почему-то рассердилась.

– Щенок! – прикрикнула она и вырвала руку.