888

Вечер накануне, откровенно говоря, у Саши не задался. Изначально у него и мысли не было тащиться в злополучное кафе, он лежал на балконе, глядя через отверстие на звёздное полотно, придерживаемое с запада костлявой кистью кисейных облаков, никого не трогал. Лежал и размышлял о первооснове событий и судеб и ещё о том, что заставляет предметы обнаруживать в себе тягу скатываться к состоянию минимальной потенциальной энергии. Чьё лёгкое дыхание раскачивает штору? Приподнялся на локтях. Заманчивое отверстие: переверни коробку на другое ребро, и вывалиться можно в колодец чёрный звёзд. В полночь мужики во дворе заорали «Сколько лет я спорил с судьбой». И это был первый знак.

Дыхание.

Подошва шаркает по шершавости, как игла по винилу. Так жизнь и проходит, возраст, что ли, такой – начинаешь замечать время. Куда ни посмотри, всюду виднеются продетые нити на лацканах мундиров и платьев, вот бы их пообрезать, думал, крутя в кармане ножницы… и правда, почему обязательно нужно куда-то лететь – он остановился прямо посреди зебры, – когда можно всё обставить иначе, одно вытекает из другого: заурядный вечер заурядного дома, хлопнула за спиной очередная дверь, пройдя несколько десятков кругов по комнате или даже несколько сотен, выдохнул так, будто осознал на мгновение истинную з а у р я д н о с т ь вечера, того и гляди набежит тысяча комната-кругов, закрой глаза, и за шагом – шаг в необъятность, ни разу не задев ни одного предмета на пути, ибо туловище знает досконально их расположение, можно довести себя до такого состояния, что не станет вокруг квартиры, дома, города и бесконечное движение по кругу раскрутится в тропу, что ни карта никакая, ни компас не помогут найти обратной дороги. Заурядная квартира, заурядный кот, и никого никто не ждёт, никто ни по кому не скучает, бытовка и дворец в одном теле, днище Священного сенота, где, будто в отчасти лишь осознанном сне, барахтаясь, на ощупь находишь нефритовые статуэтки и девичьи кости. А порой спрашивается в пустоту: как же это, братцы, я докатился до того? Темнота, одиночество, какой-то абсурд и ряженые маски, вечное повторение пройденного, панический страх перед неизбежным… пустота отвечает холодильником:

«Вот как-то так».

Впрочем, да, люди живут. Открываешь глаза и забываешь, что нужно было взять что-то с кухни, берёшь штопор и откладываешь его в сторону, вина всё равно нет, ни красного, ни белого, да и не хочется, чёрный мотылёк с двухрублёвую монету бьётся о стекло, Саша – тот, что взял от жизни ровным счётом ничего, – подтолкнул имаго на волю, в сыроватую серую сумракь, откуда даже при всех открытых форточках прохлада не желала влезать в днём нагретое солнцем обиталище, и улыбка тут же натянулась на сером в полутени лице. С улыбкой же берёшься за штопор, тыкаешь им в столешницу, подражающую мрамору, оставив на ней ещё сколько-то внушительных царапин, складывающихся в восьмиугольную звезду.

– Славно… – заключил он. – Весьма!..

Целую неделю ходить кругами в пальто в сферическом вакууме – идеальный вариант, жаль, неисполнимый по причине скучных потребностей, хочешь не хочешь, а приходится есть, пусть даже максимально тривиальную еду, пить только воду, думать только о математике или даже ни о чем, ещё нужно точить свои ножницы, чтобы они всегда были идеально острыми, стричь ногти, бриться, чистить зубы, чтобы не развалились, и т.