«Зачем ты пришёл в "Ренесанс"»?

Саша остановился, прислушался снова – всё тот же набор домашних звуков – показалось, может, соседи. Вернулся в комнату, горит лишь нижний свет, заливает канифолью края предметов: торшер, кофейный столик и комод. Снова, что ли, холодильник? И тут снова – вскользь, откуда-то с пыльности шкафа:

«Зачем ты напал на девчонку?»

Встрепенулся. На кого напал? Чей это голос? Прошёлся ладонью по обоям, затем приложился ухом. Сердце бьётся, сколько я уже не сплю? Первым делом – к выключателю, затем нервным шагом – к окну, из-за шторы – во двор: ничего. Совсем ничего. Понятно. Взглянул на часы, подошёл к рабочему столу, включил настольную лампу и твёрдым карандашом принялся строчить на незамаранных листах.

Вдруг грифелем шаркнуло по бумаге: деньги!

Деньги… ни секунды не колеблясь, он собрал все материалы в конверт, заклеил сургучной печатью, накинул плащ, прихватил шляпу, горсть купюр пихнул в карман и только после этого спустился вниз на лифте. По-хорошему, не помешало бы поторопиться. «Ренесанс», значит? Значит, «Ренесанс». Сколько времени он не выходил из дома?

«Да, сколько лет ты не выходил из дома?» – скрипнули петли подъездной двери.

Вопрос застаёт его врасплох. Нужно смириться с непривычной близостью к земле и хорошенько всё обмозговать. Маленький шажок, не совсем туда, куда нужно, аккуратно, почти на носочках – осторожно побрёл по синефонарной тишине улицы. Шорк-шорк. Значит, «Ренесанс». Так и не скажешь, что это та же дорога, что и при свете дня: чуть глубже в сторону – нефть ночная, листья в свету погрузились в статику, будто дагеротипы или трафарет.

Это было в начале или в середине июня, когда небо триумфально отливает перламутром и непривычно лицезреть полусвет полуобнаженной луны и пьяных, блюющих в кустах, и шляпой прикрываться, бочком переступая по асфальтовой тропинке, словно над пропастью по нервно натянутой нитке, шаг за шагом, снова нагибаться ниже пола за оброненными минутами сна, который не идёт ну никак. Из окна – всё иначе.

Начало второго, ещё не поздно развернуться; в парке на столике для пинг-понга трахались подростки-романтики прямо под открытым небом. Человек, а человек он приличный, приподнял шляпу, девушка, приметив его, попритихла, схватила парня за рукав, но тот не обратил внимания, мусоля во рту пальцы её ног; дальше на пути Саши к кафе, как в сказке, – фанатьё, человека три из тех, что отрочество своё встречали после развала, они попивали пивко и щёлкали друг друга по ширинкам.

«Ты нарочно оставил конверт? Нарочно! Нарочно!» – орут друг на друга.

К такому он не привык, он чувствовал, будто и впрямь в последний раз выходил из дому давным-давно, десять тысяч лет назад, когда ночь ещё можно было отличить ото дня и время с лёгкостью отделялось от сути. Но теперь всё по-другому, всё смешалось в один сплошной вишнёвый кисель с крахмальными комочками: и дни, и времена года, и улицы городов, разбросанных по всему свету.