— Ведмедка!

— Сбежала? — спросил Николай.

— Ага! Издохла! Вон там, в кустах! Я как заблажил! Она ж малину жрала. Я и не увидел. Об меня споткнулась.

— Да ты что? Глухой или ослеп?

— В ее сторону не глядел. В другую был повернут. К ней — задницей. И не услышал. Ветер от меня на нее. Ведмедица переступила и мне лапой на всю жопу. Я с перепугу и заорал. Мало когтем подрала, чуть все всмятку не пустила.

— Она тебя за кучу приняла!

— Потому испугалась, что в жисть не видела, чтоб кучи человечьим голосом матерились!

— То мое счастье, что вонь мой родной запах отбила. Иначе заломала б. А так, сама сиганула в кусты. В деревьях башкой застряла. Там издохла.

— Пошли, мужики! Не пропадать же добру! Освежевать медведя надо. Мясо перенести. А тебе, Савелий, спасибо от всех! Охотничек ты наш! Кормилец! Почаще в чертолом бегай по нужде. Только яйцы в руках держи, чтоб ненароком тебе их не отдавила иль не откусила какая-нибудь лахудра, — пошел Алексей в чащу и по запаху нашел сдохшую медведицу, на радость бригаде и поварихе.

Спать легли уже в полночь. И, едва погас костерок, мужики услышали первый голос рыси. Она сидела где-то на верхушке дерева совсем неподалеку.

— Тьфу, черт! Уже завопили. До холодов

далеко.

А у них уже гон начинается! — серчал бригадир.

Николай подтрунивал над ним. Тот отвечал незлобливо. Но вскоре оба уснули.

В лесу всегда хорошо<style name="28pt0pt"> спится. Особо, когда на душе спокойно, не точат заботы. Люди, привычные к тайге, не пугаются ее голосов, звуков. И все же под утро вылетел из шалаша Тарас. С визгом встал на четвереньки. Кто-то залез за пазуху. Несносно кусался. Мужику расстегнуть бы рубаху, да спросонок забыл, как это делается. Стоял на карачках перед шалашами, лягался, грозил кому- то, сидевшему за пазухой. А выволочь оттуда не решался, покуда повариха не подошла. Расстегнула рубашку, из нее ежик вывалился. То ли от мата, то ли угроз испугался, мигом скрылся в тайге. А мужики весь день смеялись над Тарасом. И не заметили, что заготовили бревен на целый дом. Никто не валился с ног, не жаловался на усталость.

А уже через неделю сам Николай признал, что зря уезжал из Сероглазки. Уж лучше бы никогда не покидал ее, глядишь, не хватил бы столько горя и здоровье было бы покрепче, чем теперь.

— Знаешь, Николай, меня тоже звали отсюда. Манили учебой, должностями, квартирой с удобствами. Я бы и соблазнился. Молодой был. К тому же Нинка уехала. А ведь мы с нею дружили. Она в каждом письме меня звала. А тут мой дед подметил, что со мной творится. И взял с собой — в зимовье. Попросил помочь ему с покосом. Я и пошел. Дед всю жизнь в лесниках работал. Вот так- то целый день с пяти утра покосил с ним, потом в бане попарился, окунулся в родник, вернулся в избу к столу, а там — грибы, рыба, мед, молоко… Все от души. И целыми днями птичьи трели, песни родника, запахи цветов и трав. Покой, тишина, на душе как в раю. Жить хочется. А дед и говорит мне: «Ну как, отлегло от сердца? Вышибла с тебя дурь моя тайга? На что человеку лишняя маята? Зачем отрывать от сердца самую, что ни на есть, жизнь? Зачем уезжать от родного дома, какой в крови твоей живет? Здесь все твое! И ты тут — свой, родной и кровный! Тот не человек, кто на чужбине долю ищет. Если не смог найти ее у себя, пропащий он. В своем доме судьбу наладить сумей. А для начала разберись с душой. Хочет ли она покинуть все родное?»

— И я разобрался в себе. Оттого никуда не поехал! А и зачем? В своей избе я сам хозяин. В городе — пришлый, чужак! Что же до образованья,<style name="2">скажу, я и без него прожил счастливо. Отболел Нинкой. Полюбил другую. Сам знаешь, я со своей почти сорок лет… И теперь не нарадуюсь, что все вот так сложилось.