|
За это били часто. И один раз я решил поспать на железнодорожном вокзале в зале ожидания. Но туда пройти можно было только с билетом или за деньги. У меня ничего этого не было. Решил я примоститься к какому-нибудь дядьке и под видом его сына пройти наверх — в зал ожидания, — шмыгнул носом Сергей и продолжил: — Долго я ждал. Много людей прошли в зал ожидания. Но все не то. Уже под вечер один появился. Я его нюхом почуял, что проведет меня. Сунул руку к нему в ладонь. И прошусь, мол, отведи наверх, будто я твой сын. А он аж подавился и спрашивает, зачем мне нужен зал ожидания? Ну, ответил, что хочу не на полу, на стульях поспать. И еще там пассажиры часто объедки оставляют. А я уже три дня не жравши. Он взял меня. Провел наверх и не отпускает. Подвел к тетке. Это его жена была. Жопа в три раза толще, чем у Варвары, — оглядел бабку, та смутилась, покраснела. — И говорит ей, мол, Зин, а Зин, давай этого пацана себе возьмем. Он — беспризорник. Нашим сыном станет. Та, как будто ей иголку в задницу воткнули, развизжалась. И на своего дядьку понесла всякую вонь. Обзывала грязно. Я послушал, жалко стало мужика. Он несчастней меня. И говорю, что не хочу к нему даже на минуту. С такой теткой не то что человек, собака не уживется. А и ему, чем с ней жить, лучше в бомжи свалить. Баба та чуть с ума не сошла. Во орала! А люди, что в зале ожидания были, поддержали меня. Много жратвы дали и денег. А дядька тот догнал меня, предложил к своему брату поехать. Насовсем. Тот, мол, тоже в бездетных. Но я отказался. Все бездетные бабы — жадные. Да еще он проговорился, что жена брата бухгалтером работает. Я этих бухгалтеров ненавижу, как лютых врагов. Они всякий кусок и глоток просчитывают. Скупее их в целом свете нет никого! У меня та, что родила, тоже бухгалтер. Не знаю, зачем они вообще в этой жизни нужны. Никому от них тепла нет. У них в середке вместо сердца — счеты, — понурил голову.
— Сереж, мы тоже не из красавиц. И не без своих горбов. Они у всех имеются. Но ты, если что, скажи прямо. И постарайся остаться у нас. Мы тоже немало горя нахлебались. И тоже души в синяки избиты. Все от того, что за доброе зло в ответ получали, — проговорила Стешка. — Когда я с отцом дома жил, все было нормально, — глянул мальчишка на Александра и продолжил: — Я хотел в электронку поступать после школы. Да сорвалось. Если не выгоните, буду с вами жить. Научусь, что нужно делать. Картошку копать умею. В бомжах научился. Теперь вот сажать ее надо суметь. Ну еще яблоки, груши запросто соберу. И где что надо, скажете. Если что, покажете, как делать надо. Даром хлеб есть не буду! — пообещал совсем по-взрослому. — Сережка, да ты не в работниках у нас! Мы в сыновья тебя взяли! — вырвалось у Стешки невольное. — В сыновья? У вас своих двое! Их надо кормить! Я чужой! Таких дарма не держат, — не поверил в услышанное. — Где сумеешь, поможешь. А требовать — не могу. Сам увидишь. Пусть не сразу. Но только не за кусок хлеба. Он каждому от Бога! — добавила Стешка. — Свыкайся! Нехай сердце болеть перестанет. Когда память отпустит, сам увидишь, где и чем подмочь. Девчонки подскажут. Они тебя уже признали. И ты растепливайся, — посоветовала Варвара. Сережка каждое утро, просыпаясь, спрашивал Варвару, чем может помочь? Та смеялась: — Наберись силенок вначале, вырасти. А уж потом поговорим. Но мальчишка не хотел ждать. Он чистил сарай, учился рубить дрова, носил воду, отгребал снег, сбрасывал его с крыши. Перебирал вместе с Варварой и девчонками картошку в подвале. Старался не сидеть без дела. А однажды попросил у Варвары разрешения посмотреть ее старую швейную машинку. Она уже давно ржавела в углу. Разобрал ее по винтику. Неделю над ней потел. |
