Но прошла неделя, вторая подходила к концу, а Валентина Ивановна не появлялась.

— А она, наверное, не насмелится прийти. Про ужа помнит. А уж здесь я, что захочу, то и подкину. До обморока доведу. Я все ее слабины изучил. Она боится темноты, грома и свиста, — говорил Сережка Стеше, успокаивая женщину на всякий случай.

— Ты-то сам, чего боишься ее приезда? —

спросила она мальчишку.

Тот рассмеялся:

— Я не боюсь. Тем более — ее. И вообще —

никого.

— Совсем никого? — не поверила Стешка.

— Ага!

— Так не бывает…

— А вот и бывает. Знаешь, как я бояться всего перестал? Хочешь, расскажу правду?

— Поделись… Может, мне пригодится…

— Когда я смылся к бомжам, там познакомился с пацаном. У него на ухе была наколота муха. Самая настоящая, как живая. Казалось, стоит замереть, услышишь, как она жужжит. Черная вся, толстая. И каждому, кто ее видел, согнать хотелось. Но как? Прогнать нельзя, чтоб не ударить по уху. И тут же нарывались на кулаки того пацана. А дрался он классно!

— Зачем же ему муху выкололи? Кто-то поиздевался иль высмеять хотел? — перебила Стешка.

— Вот и не угадала. Тот пацан признался, что раньше он был трусливым плаксой. Всех боялся. Чуть что, от девчонок убегал. Драться не умел. Не то кого-то, себя не мог защитить. Из дома не вылезал. Хотя там ему жизни не было. И вот однажды сжалились над ним пацаны. Помочь решили. Поймали его где-то и сделали эту наколку. Он плакал, мол, зачем меня обгадили. Они в ответ, что скоро спасибо скажет.

— За что? — удивилась Стешка.

— За наколку! Всякий, кто ее видел, лез к пацану с кулаком, чтоб прогнать муху. Ну, раз, другой, потом не только больно, обидно стало. Пришлось поневоле учиться стоять за свое ухо, защищать его, драться. И не только с ровесниками. А и с теми, кому наколка не нравилась. Через год уж никто не решался потянуться к мухе на ухе. Пацан стал первым забиякой и задирой. Он свою муху беречь стал больше рожи. Кто к ней лез, зубами платился. А то и хуже! Его даже большие пацаны зауважали. Когда он совсем обнаглел, ушел в бомжи. И там верх держал. Не дал сесть к себе на шею. Не шестерил. И домашних забыл совсем. Только бабку любил. В бомжах ей помогал. Никого из других не признавал. А все — муха! Она из него, слюнтяя, мужика сделала. Ей он всем на свете обязан. Вот и я! Тоже представляю, что на моей морде что-то вроде мухи прижилось. Едва кто-то лапы протянул, я клешней в лоб. И тоже бояться перестал. Самого себя защищать приучился. От всех разом.

— Мне это не подходит! — вздохнула Стешка.

— А зачем тебе муха? Представь, что у тебя на лице цветы распускаются…

— Зачем? Меня по лицу давно не бьют!

— К чему бить? Вот представь живые розы на щеках! Кто-то плохое слово сказал бы про розы, вспомни. Они лишь у самых красивых и счастливых цветут. И поверь в это! Внуши! Вскоре так и случится!

— Розы на лице? Нет, у меня только крапива вырастет. Но зачем такое на лице?

— Не поняла! Ты представь и поверь, что ты самая счастливая на всем свете. И оно — сбудется, — упорно убеждал Сергей.

— А розы зачем?

— Для уверенности! Они самые красивые. А значит, счастливые! Всем нравятся…

— Это верно Он говорит! Стоит только захотеть и поверить, даже сказка сбудется! — стояла за их спинами пожилая, невысокая женщина.

— Здравствуйте, Стеша! Здравствуй, Сергей! — сказала устало.

— Валентина Ивановна? — догадалась Стешка.