– Неужели?

Уин сплел пальцы вместе.

– Видишь ли, для меня борьба – вопрос жизни и смерти. Так я ее понимаю. Но спортсмены, о ком мы говорим, идут дальше. Для них каждое соревнование, даже самое пустячное, вопрос жизни и смерти, а проигрыш – то же самое, что смерть.

Майрон кивнул. Его это не впечатлило, но пусть говорит.

– Я вот чего не понимаю, – сказал он. – Если у Джека есть такая «жажда», почему он не выиграл ни одного соревнования?

– Потому что он его потерял.

– Кого, желание?

– Да.

– Когда?

– Двадцать три года назад.

– На Открытом чемпионате?

– Да. У большинства спортсменов это происходит постепенно. Они просто устают или выигрывают так много, что им удается утолить голод, пылающий у них внутри. Но с Джеком было по-иному. Его огонь погас в одно мгновение, как свечка. На глазах у всех. Двадцать три года назад. На шестнадцатой лунке. Мяч попал в карьер. И все кончено.

– До сегодняшнего дня, – добавил Майрон.

– До сегодняшнего дня, – согласился Уин. – У него ушло двадцать три года, чтобы опять раздуть пламя.

Оба продолжали пить. Уин прихлебывал. Майрон делал крупные глотки. Холодный шоколад приятно скользил в горле.

– Давно ты знаешь Джека? – поинтересовался Болитар.

– Мы познакомились, когда мне было шесть лет. А ему пятнадцать.

– В то время у него уже была «жажда»?

Уин улыбнулся:

– Он с большей охотой согласился бы выковырять перочинным ножом собственную почку, чем проиграть кому-нибудь на поле для гольфа. – Взгляд Уина скользнул по Майрону. – Была ли у Джека «жажда»? Он воплощал ее в себе в чистом виде.

– Похоже, ты им восхищался.

– Да.

– А сейчас?

– Нет.

– Что изменилось?

– Я вырос.

– Ух ты! – Майрон опять глотнул «Йо-Хо». – Сложный ребенок.

Уин усмехнулся:

– Ты все равно не поймешь.

– А ты попробуй.

Локвуд отставил бокал в сторону и подался вперед:

– Почему победа так привлекательна? Люди обожают победителей. Они смотрят на них снизу вверх. Победитель вызывает восхищение, более того – поклонение. Его называют «героем», «смельчаком», «мужественным парнем». Все хотят оказаться рядом с ним, прикоснуться к нему. Все мечтают быть как он. – Уин развел руками. – Но почему? Что такого есть у победителя, чему мы можем подражать? Слепое стремление к успеху? Себялюбивое желание повесить себе на шею очередной кусок металла? Одержимость, которая готова принести в жертву все на свете, включая других людей, лишь бы завладеть еще одной позолоченной статуэткой? – Он взглянул на Майрона, и его обычно спокойное лицо передернулось гримасой. – Почему мы аплодируем этому эгоизму, этой самовлюбленности?

– Соревновательный дух – не так уж плохо, Уин. Ты берешь крайности.

– Но как раз крайностями мы больше всего и восхищаемся. Твой соревновательный дух по самой природе направлен к экстремизму и сметает все на своем пути.

– Ты упрощаешь, Уин.

– Потому что все и есть очень просто, приятель.

Майрон некоторое время разглядывал потолочные балки, потом произнес:

– В твоих рассуждениях есть ошибка.

– Какая?

– Когда я играл в баскетбол, – начал он, – то есть когда я влез в это по-настоящему и достиг того уровня, о каком ты говоришь, мне было, в общем, наплевать на счет.