Серафима согласно покачала головой и быстро пробежалась по клавишам, сыграв что-то напоминающее восходящую гамму в очень вольном исполнении. Звуки затрепетали вверху, как пойманные стеклом бабочки, создавшееся напряжение покачнуло пламя свечей, и вдруг мелодия разрешилась темой из «Bohemian ballet» Deep Forest, отчего легионы сладких мурашек пробежали по головам Сатира и Эльфа. Белка, сжав губы, играла, забыв обо всем на свете, и словно змея перед дудкой факира, извивалась всем телом в такт музыке. Пианино, доведя ее до состояния полного счастья, сейчас связывало руки, мешая танцевать. С одной стороны, все движения Серафимы были совершенно свободны, с другой — создавалось ощущение неких рамок, за которые она не может выйти, не лишившись восторга от исполнения музыки.

Дым от папирос плавал под потолком, сгущаясь в причудливые формы и образы. Парни неспешно блаженствовали, глядя вверх и затягиваясь привезенной с озера травой. За окном стало совсем темно, свет они не включили, и во всей квартире освещенным был лишь небольшой пятачок возле пианино. Огоньки папирос плавали в темноте, словно их хозяева пытались написать что-то на черном бархате тьмы. Когда они затягивались, их лица освещались красным, отчего они делались похожими на кузнецов возле раскаленного горна.

— Хорошо-то как! Помереть, что ли… — мечтательно сказал Эльф.

Сатир слабо улыбнулся и выпустил вверх густой поток белесого, словно седого, дыма.

— Нет, смерть отложим… — продолжил мысль Эльф.

С этими словами он подошел к столу, взял неразрезанный арбуз, прислонился лбом к его прохладному гладкому боку, задержался так, словно задумался, сделал движение, как будто собирался поцеловать и вдруг с силой, неожиданной для его хрупкого телосложения, бросил в открытую форточку. Тот, едва не задев оконного переплета, вылетел в густую промозглую сентябрьскую ночь, похожий на рыбу, нырнувшую в темные океанские бездны.

В комнате все замерли, зачарованные поступком. Бесспорно, было все это очень странным и, может быть, нелепым, но также несомненно, что была здесь и некая непонятная красота. В бесшумном полете сквозь форточку, в торжественной астеничной фигуре Эльфа, замершей, словно бросок обессилел его, в плавном погружении черного шара во тьму.

Тишина висела долго. Никто не шевелился. Потом виновник повернулся к остальным:

— Это жертва. Я попрощался с летом…

И никто ничего не сказал ему.

Утро застало их спящими в одной кровати. Первым проснулся Сатир, осторожно вытащил руку из-под спящей рядом Белки, со сладким зевком потянулся и громко спросил:

— Кто из вас, спящие животные, умеет собак воровать?

Эльф с Серафимой заворочались во сне. Сатир повторил вопрос.

Белка открыла один глаз, увидела перед собой младенчески невинное лицо Эльфа.

— Что это? — пробормотал тот, еле ворочая непроснувшимся языком.

— Это наш Сатир с катушек съехал, как и следовало ожидать.

— Н-да, есть люди глубокого ума и есть люди поверхностного безумия, — пробормотал Эльф и приготовился спать дальше но беспокойный Сатир, продолжал мучить их своим нелепым вопросом.

— Докурился, до зеленых чертей, — сказала Серафима, закрываясь с головой пледом.

— Я снова повторяю. Кто умеет воровать собак?

— Да что ж это такое! Бестолковый, будто мухоморов обожрался… Боже мой, сколько времени-то хоть?

— Пятнадцать минут.

— А что, маленькой стрелки на твоих часах нет?

— Терпеть не могу мелочность.

Пришлось просыпаться. В молчании позавтракали хлебом, оставшимися арбузами и чаем. Сатир не отвечал ни на какие вопросы, говорил, что всему свое время. Пришлось поворчать и согласиться.