— Ну, раз пришел, заходи, чего встал на пороге. Не выстуживай помещение.

Голос этот принадлежал рослому, кряжистому старику, полулежавшему на старом, продавленном диване. На плечах старика сидели два белых голубя, еще одного он держал, поглаживая, в руках. Кроме фигуры Афоню отличало лицо: мощное, суровое, изрезанное глубокими морщинами. Кустистые брови и уголки глаз были, как бы свалены чуть вниз, а линия узких губ словно повторяла этот изгиб. Кеже показалось, что старик нисколько не изменился за прошедшие годы, даже не постарел. В послевоенные годы Афанасий Григорьевич Петров был лучшим спортсменом города. Он занимался всеми видами спорта: прыгал в длину и высоту, толкал ядро и метал молот. Но лучше всего он играл в футбол. Более результативного нападающего не было за всю историю города. Это был девяностокилограммовый таран, крушивший любую оборону противника. Редко в каком матче он уходил с поля без гола. Его десятки раз звали попробовать силы в командах первой и даже высшей лиги, но Афоня не мыслил себя вне Кривова. Для него просто не существовало других городов, был только он — Кривов, его болельщики, обожавшие своего кумира, и голуби. Их он держал сотнями. Не только в Кривове, но и во всей области Афоня считался первым голубятником, или, как говорили у них в те времена: «коржатником». Каких пород у него только не было: дутыши и монахи, севастопольские тучерезы и космачи, а за его турманами и бухарскими приезжали из столицы. В послевоенные годы он мог бы сделать себе состояние на торговле голубями, но большую часть он их просто дарил, не считая деньги чем-то стоящим.

Спортивная карьера Афони оборвалась в тридцать пять лет. Он играл бы и дольше, как легендарный Виктор Раздаев, как минимум до сорока. Но в одном самом обычном матче второй лиги отчаявшиеся остановить его защитники, с двух сторон прыгнув на него в подкате, умудрились сломать нападающему сразу обе его ноги. Правая срослась хорошо, а вот левая оставила ему только возможность с трудом ходить от дома до голубятни. Именно после этого Афоня и воздвиг этот двухэтажный дворец для своих питомцев.

Отработав пятнадцать лет во вредном цехе Афоня рано, в пятьдесят лет ушел на пенсию. Еще через два года у него умерла мать, и заядлый бобыль остался один. В своей квартире он появлялся лишь затем, чтобы помыться, да раз в три месяца перестирать белье. Готовить он никогда не готовил, питался исключительно всухомятку, предпочитая основным рационом хлеб и кильку в томатном соусе, запивая свою нехитрую пищу жидким чаем. На это у него уходила половина пенсии, вторую половину он тратил на корм голубям. То, что в столь поздний час у него появились гости, Афоню не удивило. К нему шли со всего города, выпить и спокойно посидеть в тепле и своеобразном уюте.

— Привет. Как здоровье, Григорьич? — спросил Кежа, усаживаясь в старое кресло напротив дивана. Старик с видимым недоумением посмотрел на него, потом перевел взгляд на Пупка.

— Опять пришёл, щенок! — резко обрушился Афоня на жавшегося за спину Кижаева Николая. — Вот я тебя!

— Что он такого сделал? — удивился Кежа.

— Что-что, на той неделе петарду на крышу мне закинул, а она же железная! Так бабахнуло, что все мои галчата чуть с ума не сошли. Обосрали тут всё на свете с испуга.

Кежа улыбнулся. Привычка называть своих птиц галчатами сохранилась у старика до сих пор.

— Он больше так не будет делать, да ведь, Николай? — спросил Игорь, иронично глянув через плечо на своего «суворовца».

— Угу, — подтвердил тот, не оставляя своей позиции за спиной старшего брата.

— Что-то я тебя, парень, не помню, — признался Афоня, вглядываясь в лицо позднего гостя.