- Непременно… - Стас водрузил коромысло на плечи и двинулся к дому.

В бане между тем уже вовсю хозяйничала бабулька: подмела предбанничек, наскоро вымыла полы и полки.

- Ты уж ее хорошенько пропарь, - напутствовала она. - Холод - штука такая, женским хворобам очень даже способствует. Сегодня, может, и обойдется, а потом вдруг выяснится, что рожать не сможет, или почки начнут барахлить. Уж я-то знаю, сама по молодости настудилась.

- Все сделаем в лучшем виде, - пообещал Стас.

Захмелевшую от выпитого Наталью он занес в баню, осторожно раздев, уложил на полку. Скинул одежду и сам. Размочив пихтовый и березовый веники, плеснул на камни водой. Те с готовностью зашипели, температура в крохотной баньке немедленно подскочила.

- Для начала перевернись на живот, - скомандовал Стас.

Наталья покорно подчинилась. Тело ее в свете одинокой тусклой лампочки казалось смуглым, матово отсвечивающим. Руки она подложила под голову, глаза испуганно зажмурила. Но дремать ей Стас не позволил. Взмахнул мокрыми веничками над камнями и под сердитое шипение воды колдовскими движениями загулял зелеными опахалами над лежащей. Взмешивая воздух, легко, но чувствительно начал оглаживать кожу Натальи. Она тут же заохала, заахала. А Стас, вдоволь наигравшись вениками, отложил их в сторону и голыми руками принялся растирать и тискать податливое тело девушки.

- Больно, - пожаловалась она.

- Терпи! Боль на то и придумана природой, чтобы быстрее выздоравливать… - Стас все-таки чуть умерил пыл. Пятаков, подобно Тимофею, он не гнул, но о том, что женская кожа вдвое чувствительнее мужской, знал из своего богатого любовного опыта. А уж в бане - в пару и неге - использовать силу следовало и вовсе осторожно.

- Уши жжет, - пожаловалась Наталья.

- Мне тоже. - Стас мельком подумал, что у него помимо ушей неприятно пощипывает и обожженное лицо. Хорошо хоть, глазам не досталось.

- Ты со мной прямо как с маленькой.

- А ты и есть маленькая. - Щипками промассировав всю спину от затылка до поясницы, Стас звучно шлепнул Наталью по ягодицам. - Ну-с, а теперь, сударушка, развернись еще разок. Ко мне передом, ко всему прочему миру задом.

Наталья повернулась, но, встретившись с ним взглядом, тут же отвела глаза. Никогда не стеснявшаяся его раньше, она вдруг почему-то засмущалась, попыталась прикрыться руками.

- А вот этого, малыш, не нужно.

Стас склонился над ней, ласково обнял - и впрямь как ребенка. Сердце Натальи стучало загнанно и как-то неровно. Стас даже не слышал его, а чувствовал. Собственной грудью, руками, каким-то внутренним чутьем. И с удивлением ощутил в себе щемящую жалость. Пожалуй, впервые в жизни. Конечно, жалеть женщин ему приходилось и раньше, но как-то отстраненно: больше умом, чем сердцем. Сейчас же было нечто особенное, похожее на чувство отцовства.

Наталья была воробышком, подобранным на улице, и только теперь Стас в полной мере ощутил ответственность за эту хрупкую, притягивающую к себе несчастья девчушку. Гладя Наташку по спине, по волосам, он мягкими поцелуями покрывал ее лицо, шептал разную ласковую ерунду.

Кто сказал, что жалость унижает? Стас, наверное, не мог бы с ним грамотно поспорить, но с удовольствием съездил бы автору сомнительной истины по физиономии. Здесь, в крохотной старой баньке, он внезапно понял, что любовь и жалость произрастают из одного корня. И то непривычное умиление, которое он испытывал, лаская Наталью, удивительным образом размягчило его душу. Такого с ним никогда еще не случалось, хотя в жизни он встречал разных женщин: страстных и холодных, веселых и грустных, умных и не очень… Наталья же вопреки всему оставалась ребенком - доверчивым, девственно чистым, подобно цветку, распускающему лепестки при первых лучиках тепла.