— "Харп" более плотное пиво, поэтому оно внизу, а «Гиннесс» — сверху.

Рейчел засмеялась.

— Когда ты сказал «светлое с темным», я подумала, это название марки. Но вкус интересный. Мне нравится, просто оно очень крепкое.

— Единственное, что умеют ирландцы, — это варить пиво. Англичанам пришлось уступить.

— Еще две кружечки, и я вызову подкрепление, иначе не смогу дойти.

— Ну, это вряд ли.

Мы расслабленно замолчали. В противоположной стене был камин, и его тепло доходило до нас, распространяясь по залу.

— Джек — это твое настоящее имя?

Я кивнул.

— Я не ирландка, но всегда считала, что Шон — это ирландский эквивалент Джона.

— Да, вернее, его гэльский вариант. Мои родители решили так... вернее, мать.

— Мне кажется, замечательно решили.

Отпив из кружки еще немного, я решил расспросить о следствии.

— Ладно, расскажи, что знаешь про Гладдена.

— Не слишком много.

— Да, но ты с ним встречалась, разговаривала. Наверное, сложилось какое-то представление?

— Да. Это человек, не склонный к сотрудничеству. Апелляция находилась на рассмотрении, и он не доверял нам, считая, что сказанное используют, чтобы отклонить прошение. Мы работали по очереди, стараясь заставить его раскрыться. Кажется, правильную идею подал Боб: мы предложили Гладдену говорить от третьего лица. Так, словно виновным в приписываемом ему преступлении был кто-то другой.

— Банди... он тоже сделал что-то подобное?

Рассказ напомнил мне что-то, некогда прочитанное.

— Да. Как и другие. Такое построение разговора уводило от мысли, будто мы стараемся открыть против них новое дело. По большей части это люди с гипертрофированным эго. В принципе они всегда хотят говорить, но требуют оградить их от преследования. Гладден принадлежал к этому типу. Особенно потому, что знал: его апелляция как раз рассматривается.

— Итак, ваши пути пересекались, хотя бы ненадолго. Достаточно редкое обстоятельство в случае с действующим серийным убийцей.

— Да. Но у меня такое чувство, будто в случае с любым из них, оказавшимся вне досягаемости закона, как Гладден, мы кончили бы тем же: то есть новой охотой. В тюрьме эти люди не становятся лучше, они вообще не меняют своих привычек никогда. Всегда остаются тем, что есть.

Казалось, это было сказано как предупреждение или интимное признание, причем уже второе. Задумавшись об этом, я несколько секунд молчал, пытаясь понять, что, собственно, хотела сообщить Рейчел. Вдруг мне пришло в голову, что, возможно, она предостерегала сама себя.

— Так что он рассказал? Он говорил что-нибудь о Белтране или «Лучших друзьях»?

— Разумеется, нет. Иначе я вспомнила бы, увидев Белтрана в списке жертв. Гладден вообще не называл имен. Но он дал нам объяснение, обычное для насильника. Сказал, что в детстве насиловали его самого. Причем неоднократно. Кстати, в том же возрасте, что и его жертвы из Тампы. Знаешь ли, это своего рода повтор. Тот образ действия, что мы видим слишком часто. Они зациклены на самих себе и на том моменте собственной жизни, когда они... когда их жизнь оказалась навсегда сломанной.

Кивнув, я не торопился с комментариями, в надежде услышать продолжение рассказа.

— Это длилось три года, с девяти до двенадцати лет. Эпизоды насилия повторялись часто, включая и оральное и анальное проникновение. Он не говорил о личности насильника, хотя, похоже, им мог быть родственник.