Опустив кленовый лист, на котором пропечаталась заключительная часть письма, Золотинка почувствовала, что горит, — нежные щечки ее пылали даже под слоем злонамеренной грязи, которую она не мыла уже несколько дней.

«Дорогой Буян! — кинулась она чертить на том же кленовом листике ответ, взмахом перышка убрав с него записи Буяна. — Убедительно прошу тебя, если возможно, выражайся короче и избегай лишнего. Здесь у меня нет под рукой ни лопухов, ни мать-и-мачехи, приходится обходиться кленовыми листьями, а они в силу ограниченных размеров не подходят для околичностей».

Отправив это язвительное и несправедливое замечание, Золотинка тотчас же и устыдилась, ибо Буян, в сущности, был совершенно прав, с приторной заботливостью обеспечивая ей нравственные лазейки для отступления. Она заслужила это!

Кажется, никогда еще она не чувствовала с такой убийственной ясностью собственное ничтожество. Беспомощность. Тупоумие. Убожество воображения. И головную боль, чтобы доконать несчастную совершенно.

День уходил за днем, Золотинка уныло слонялась среди искателей, а те гроздьями висели на деревьях, наблюдая болезненные корчи дворца. Не утром, так вечером, среди ночи, в неурочный безмолвный час заблудившийся в зарослях едулопов дворец вздрагивал, переваривая, как видно, очередной отряд Заморовых смельчаков. С хрустом потянувшись, дворец являл среди оседающих клубов пыли новые, незнакомые, но такие же угрюмые, скудные очертания и снова впадал в дремотную неподвижность.

И однажды Золотинка удивилась количеству Заморовых смельчаков. Даже если они входили во дворец по одному. Можно было предположить далее, что всесильный начальник охранного ведомства испытывает затруднения, подыскивая замену безвозвратно выбывшим лазутчикам.

Да, именно так! Первая мысль ее, как водится, толкнулась сюда: предложить Замору одного маленького добровольца — саму себя. Эту детскую затею тут же пришлось отвергнуть — по той, вполне достаточной причине, что чумазый, босоногий деревенский мальчишка ничего не может предложить одному из первых вельмож государства, не подобает восьмилетнему ребенку вступать в умные разговоры со взрослыми. Они этого не поймут.

На этом ничтожном препятствии Золотинка уж который раз спотыкалась, бесплодно гоняя натруженную мысль в поисках выхода… то есть отыскивая вход во дворец. И все же, раз зацепившись за соображение, что Замор, по видимости, испытывает затруднения, и не малые, Золотинка больше его не упускала, хотя никакого очевидного решения не находилось и тут. Работа мысли, наверное, шла подспудно, именно поэтому Золотинка и очутилась, в конце концов, на освещенной закатным солнцем, затянутой дымом костров поляне, где сошлись большим людным табором искатели. Где тянуло запахом жареного, прибывшие из Межибожа купцы торговали с возов, слышался смех и пьяные возгласы веселых ватаг — горланили бесстыжие девки, доносились строгие тихие беседы у костра, сновали мальчишки и безмолвствовал возле своего шалаша, перебирая четки, столпник. Возвышенный купол лысины в окружении темной, едва только тронутой сединой растительности горел под косым лучом солнца, как церковный престол. На рогожке у ног святого, который пристроился на толстой валежине с обвалившейся корой, черствели не тронутые подаяния: хлеб, калачи, мясо, рыба, лук и овощи.

Привередливый столпник — он, видите ли, не принимал пищи из рук нечестивцев! — не вызывал у Золотинки приязни. Она поглядывала на уставленную соблазнами рогожку и с притворным безразличием ковырялась в зубах — без всякой на то надобности.