Наши гости не тратили время на общие декларации, а сразу же перешли к делу. В этом было даже что-то нефранцузское, что-то свойственное скорее англосаксу, стремящемуся to come to point at once. Не исключаю, что причиной тому был английский язык, на котором мы в тот день говорили.

Как и предполагал Анри, главной темой оказалась эмиграция из стран Азии и Африки. Первым из наших гостей взял слово некто господин Жюстен, и эта фамилия была единственной, которую я смог запомнить. Это был настоящий денди, вполне способный соперничать с Анри. Не исключаю, что в чем-то он его даже превосходил — по крайней мере, по части выбритости. Если и видел я в своей жизни что-либо идеально выбритое, то это были щеки господина Жюстена. Щеки брюнета с нежной кожей, без единой царапины, отливающие благородной синевой. Говоря о нескончаемом потоке эмигрантов во Францию, он не допускал эмоциональных высказываний, пользуясь словосочетаниями вроде «некомпетентность в эмиграционной политике» или «изменение этнического ландшафта». Его неперсональные выражения создавали образ вязкой массы — наподобие кофейной гущи, неумолимо перетекающей на молочно-розовое лицо Европы. Сидевший рядом с ним толстяк кивал в такт Жюстеновым словам. По глазам Анри я видел, что и он в полной мере отдавал должное этой спокойной, хорошо организованной речи. Подсознательно ожидая активности со стороны Анри, я все еще ощущал себя в роли зрителя. Из этого состояния меня вывел вопрос Жюстена, бесстрастно и в упор глядевшего на меня:

— Что вы думаете об этой проблеме, господин Шмидт?

Из всех присутствующих на такой вопрос мог ответить лишь господин Шмидт, иначе просто не получалось. Движением богомола мой талантливый двойник сомкнул ладони, прижал их к губам, и все увидели бриллиантовые запонки, накануне подаренные ему Анри. Это были маленькие бриллианты, но — бриллианты. Жюстену должно было понравиться. Выйдя из задумчивости, господин Шмидт откинулся на спинку кресла.

— Я думаю, что каждая акция рождает реакцию. Было бы наивно думать, что какие-то действия проходят бесследно. Когда-то те страны, о которых вы говорите, были колониями Европы. Теперь происходит своего рода колонизация наоборот: мы видим, как колонизируются метрополии.

— Вы не совсем правы, — мягко заметил Жюстен. — Турция, например, никогда не была немецкой колонией, но сейчас в Германии уже несколько миллионов турок.

— Турки у немцев хоть работают, — неожиданно тонким голосом произнес толстяк. — А спросите, на что живут те, кто приезжает к нам?

Я не спросил, а Жюстен — он держался как главный — поднял руку, словно предлагая не отнимать у меня слова.

— Турция не была немецкой колонией, — подтвердил я, — у нас с турками особая история. Турки требовались нашей промышленности как дешевая рабочая сила. Это ведь, как и колониализм, одна из форм эксплуатации.

— По-моему, они мечтают о такой эксплуатации, — пожал плечами Жюстен. — Именно ее им и не хватает на их родине, чтобы заработать на жизнь. Речь идет о возможности работы, они сами ее ищут.

— Ну, у нас некоторые предпочитают сделать шесть-семь детей и жить на детское пособие. — Толстяк подмигнул всем присутствующим.